Лариса Петровичева 
Ведьма Западных пустошей

Лариса Петровичева
Ведьма Западных пустошей

Глава 1
Идущий во мраке

Мужчина был красив. Даже очень красив. Высокого роста, с идеальной фигурой мраморного античного бога, темноволосый и синеглазый, с четко очерченными губами и тонкими чертами лица, он не мог не привлекать. Он притягивал к себе взгляд, но за этим притяжением сразу же ощущалась какая-то странная неприязнь, почти брезгливость.
Такая бывает, если смотреть на насекомое. Сперва оно завораживает очертаниями и красками причудливых крылышек, но потом невольно замечаешь жало с дрожащей ядовитой каплей.
Девушка, которую он столкнул на край кровати, смотрела на него с мольбой и надеждой.
– Выпьешь? – Мужчина продемонстрировал бутылку светлого вина.
Девушка быстро закивала, словно ее согласие могло помочь ей освободиться. Мужчина плеснул вино в бокал, протянул девушке, и она сделала глоток, держа бокал за ножку дрожащими пальцами.
Так учат в пансионах благородных девиц. Только ученицы там не трясутся.
Впрочем, учениц таких пансионов не крадут среди оживленной улицы и не привозят в заброшенные дома. Это как-то… неправильно. Так не бывает.
И все-таки это было. Девушка сама не знала, что именно заставило ее улыбнуться этому мужчине, как давнему знакомому, и послушно сесть в его экипаж. А ведь матушка не раз предупреждала…
– Отлично, – кивнул мужчина. – Все правильно, все так и должно быть. Дети ответят за грехи отцов. Те, кто принес бесчестие и смерть, получат то же самое.
Девушка всхлипнула, пытаясь сдержаться и не впасть в истерику, но было видно, что ее колотит от страха. Она старалась казаться покорной – в этом была слабенькая надежда.
– Пожалуйста… – наконец прошептала она. – Пожалуйста, я прошу вас. Отпустите меня, я никому не скажу…
Мужчина ухмыльнулся.
– Не разговаривай со мной, – холодно приказал он и плавно провел рукой по воздуху. От его пальцев потянулись сверкающие голубые нити, опутали шею и запястья девушки и дернули ее к нему. – На колени.
Оцепенение не уходило. Мужчина снова провел рукой по воздуху, словно гладил невидимое животное, и девушка покорно сделала шаг вперед и опустилась перед ним на колени. Она понимала, что не сможет сопротивляться, звать на помощь, царапаться, кусаться. Она молилась лишь о том, чтобы все кончилось поскорее и мужчина с лицом и телом античного бога позволил бы ей уйти.
Она еще могла надеяться, что он позволит. Хотя в памяти уже плыли газетные заголовки: «Третья жертва неизвестного душегуба», «Четвертая жертва неизвестного душегуба», «Пятая жертва…».
Девушка никогда бы не подумала, что чудовище может быть таким. Не горбатым уродом с клыками и когтями, что смердит подвальной гнилью, а красивым и светским господином, от которого пахнет дорогими духами.
Монстрам ведь полагается быть совсем другими, правда?
– Барышня, – усмехнулся мужчина, устало запрокинув голову к высокому потолку – по фреске бежали трещины, этот дом давным-давно был пуст. – Милая барышня, которая хотела замуж. Хотела, правда?
Девушка всхлипнула. Все девушки хотят выйти замуж. Семья – это главное, но сейчас она невероятно отчетливо понимала, что у нее этого никогда не случится.
Вспомнилась тропинка, которая бежала среди полей. Ветерок скользнул по верхушкам трав. Девушка увидела себя – еще живую, еще свободную. Она шла рядом с тем, кого любила, и тогда все было хорошо.
– Шлюха, – устало сказал мужчина и мягко провел рукой по воздуху. Еще одна голубая нить отделилась от его пальцев, стремительно охватила шею девушки и сделалась красной, наполняясь кровью.

Ночью пошел дождь.
Когда Аделин поднялась на третий этаж, в свой кабинет, куда никому из обитателей дома не дозволялось входить, то капли грохотали по карнизу так задорно и весело, что она, кажется, собственных мыслей не слышала. Закрыв за собой дверь, Аделин подошла к окну – сад тонул в дождевом мареве, и крыш поселка было почти не видно. Ну и ливень!
Она раскрыла тяжелые рамы, впустив в кабинет свежий прохладный воздух, пахнувший водой, зеленью и свежестью земли, и, взяв со стола медный тазик, выставила его за окно, собирая воду. Дождевая вода, сила небесная и земная, лучше всего подходила для того, что ей предстояло сделать.
Спустя несколько минут Аделин поставила тазик с водой на стол, села и некоторое время собиралась с силами, в очередной раз отгоняя от себя мысль о том, что она занимается чем-то недостойным. Да, ее благородный родитель никогда не одобрял занятий незаконнорожденной дочери, о чем говорил прямо: Аделин, за это инквизиция тебя по головке не погладит, пусть у тебя и разрешение есть. Не надо, дочка, займись чем-нибудь другим. Вон вышивай лучше, пяльцы три месяца нетронуты лежат. И Аделин в очередной раз чувствовала себя маленькой, жалкой и слабой и уходила в комнату, где сидела на кровати, поджав колени к подбородку и думала: ну почему меня создали именно такой? Разве я просила родиться ведьмой?
Нет, она с удовольствием была бы обычной девушкой. Играла бы до поры в куклы, а не в корешки мандрагоры и птичьи перья, а потом вышла бы замуж за какого-нибудь приличного человека. И никогда не творила бы никакой магии, нет, ни за что.
– Не имеет значения, – сказала Аделин вслух. Бросила взгляд в зеркало, увидела в отражении светловолосую девушку с решительным бледным лицом. Правильные черты, красивые карие глаза, аккуратный нос – очаровательная невеста из нее бы получилась!
Но кто настолько смел, чтобы взять в жены ведьму Западных пустошей? Ее уважают, ей кланяются, у нее есть друзья и хорошие знакомые, но ни одна живая душа не рискнет сблизиться с ней по-настоящему. Аделин понимала это с раннего детства и не искала ни любви, ни искренней дружбы. Есть те, с кем можно поздороваться и поговорить о погоде – ну и хорошо.
Она опустила пальцы в воду, несколько раз провела по кругу, и вода забурлила, вскипела, потеряла прозрачность. В тазике перед Аделин появилась картинка: большой зал с высокими окнами и защитными иероглифами на мраморных стенах, длинный темный стол, за которым сидели настолько важные чинуши, что она невольно поежилась.
Аделин привычно отметила, что дождевая вода всегда делает картинку четче, чем обычная, из-под крана. Сейчас ощущение было таким, словно она сама стояла в этом зале.
Перед чинушами стоял мужчина. Молодой, не старше двадцати пяти, насколько она могла судить по осанке и рукам, щегольски одет, с идеально подстриженными и уложенными темными волосами, он стоял к ней спиной, и Аделин снова поежилась. От мужчины веяло темной силой – несмотря на свою молодость, он был могущественным волшебником, пожалуй, намного сильнее тех важных господ, что сейчас оценивающе смотрели на него.
– Хм, да, Бастиан Беренгет… – прокашлялся один из важных господ; Аделин окрестила его пузаном и почувствовала озноб, услышав фамилию. – Вы приемный сын, м-да, такого важного человека, бывшего министра инквизиции, хм, да… Альвен Беренгет, м-да…
Ну что за манера говорить так, словно у тебя во рту каша или в седалище геморрой и тебе это страшно мешает!
– Да, – кивнул Бастиан. – Я его приемный сын.
Голос оказался приятным. Мягким, негромким, очень спокойным, но за этой мягкостью Аделин почувствовала удавку, готовую затянуться на ее шее. За ним были холод и тьма.
Ей представилось осеннее озеро, покрытое первым ледком. В темной воде что-то двигалось, и лед хрустел.
Впрочем, чего еще ждать от сына величайшего гонителя ведьм? Вряд ли он будет добряком и мякишем. Вряд ли он окажется способен на сочувствие и понимание.
– Где же ваш батюшка вас откопал? – осведомился второй, тощий и длинный как жердь. Он рассматривал Бастиана, как причудливый экспонат в музее, только что увеличительное стекло не достал.
Аделин невольно усмехнулась: дай ему волю, он притащит банку со спиртом и запечатает в ней этого Бастиана!
– На улице Чудес, – с долей беспечности ответил Бастиан, хотя было понятно, что ему не слишком приятно говорить об этом. – Я показывал фокусы с огнем и подпалил его шляпу.
Улица Чудес? Аделин понятия не имела, где это и что там происходит, но от названия отчетливо веяло какими-то гадкими ощущениями. Пузан покрутил в воздухе указательным пальцем и поинтересовался:
– А это, хм, ваше лицо, оно?..
Аделин почувствовала, что Бастиан напрягся, хотя это, в общем-то, было незаметно. Что же у него с лицом? Ожог? Фокусы с огнем не прошли даром?
– Мое лицо изуродовано, потому что калекам лучше подают, – с прежней беспечностью ответил он. – Особенно изувеченным детям. Это сделали те, кто купил меня у моей матери за четверть каруны. Но оно не помешало моему отцу увидеть мои таланты.
Значит, калека. Уродец. Трудно было в это поверить, глядя на его идеальную осанку, костюм с иголочки и прическу – с такой куафер работает каждую неделю, подравнивая и правильно укладывая волосы. На мгновение Аделин позволила себе пожалеть этого Бастиана. Только на мгновение.
– Вы очень на него похожи, – заметил третий господин, которого Аделин не сразу заметила, настолько он был блеклым и неприметным. Не человек, а моль, сложившая суставчатые лапки на сером животе. – Выражение лица, жесты… наряд. И смотрите вы так же.
Бастиан усмехнулся.
– Для меня честь – быть на него похожим, – с холодным достоинством ответил он. – И я надеюсь, что похож на него не только в манерах, но и в делах.
– Хм, да. Вы молоды, но опыт, хм, да, впечатляет, – кивнул пузан. Поворошил стопку бумаг на столе. – Поэтому вы и подали это прошение, м-да!
Аделин с трудом сдержалась, чтобы не дать щелчка по водной глади, настолько пузан раздражал ее.
– Шесть девушек из благородных семейств изнасилованы и убиты в Западных пустошах за полгода, – произнес Бастиан. – Обстоятельства дела говорят о том, что убийца – маг, причем стихийный и очень могущественный. Я прошу назначить меня следователем и отправить туда.
Некоторое время важные господа молчали. Аделин чувствовала, как по спине бежит холодок, а волоски на руках поднимаются дыбом. Ведьминское чутье в ней истошно кричало: опасность! Опасность! Спасайся, беги же! Не медли!
Бастиан чем-то напоминал ей берунийского пса – мифическое трехглавое чудовище, которое всегда настигает свою жертву.
– Принесете нам его голову, юный Беренгет? – предположил жердь. – Не посрамите памяти вашего достойного родителя?
– Принесу, – кивнул Бастиан. Пузан снова принялся копаться в бумагах, и Аделин внезапно поняла: вся эта каша во рту – всего лишь маска. Именно он здесь самый опытный и главный, именно он все решает.
– Что ж, м-да… – протянул пузан. – Отправляйтесь. Говорите, ваш отец учил вас охоте на ведьм?
Бастиан вновь утвердительно качнул головой. Аделин впервые за долгое время подумала, что дела плохи. Очень плохи.
– Учил. Потом я продолжил обучение в Академиуме инквизиции. Получил золотой диплом.
– Тогда мы пожелаем вам удачи, – серьезно сказал жердь. – Отправляйтесь сегодня же.
Бастиан развернулся и пошел прямо на Аделин – на какое-то мгновение его лицо заняло все водное зеркало, и она оцепенела, взглянув в него.
Бастиан Беренгет был бы красавцем – темные глаза с густыми ресницами, ровный нос, высокие скулы – если бы не старые шрамы, которые поднимались от бровей к вискам и от уголков рта к глазам через щеки. Зрелище действительно пугало. Аделин отодвинула тазик, хлопнула по воде, и картинка исчезла.
Дождь шел все сильнее. Казалось, великан, обитатель небесного острова, забыл закрыть кран в своей ванной и теперь сам не знает, что делать с потопом и как укротить ревущую воду.
– Должно быть, тебе хорошо подавали, – негромко сказала Аделин, вспомнив шрамы Бастиана. – Такому-то уроду!
В сумрачной тишине ее голос прозвучал нарочито звонко и от того испуганно.
«А ведь он догадается, – подумала Аделин. – Он все выяснит, такие никогда и ничего не упускают».
Этот щеголь с модной стрижкой, розовым бриллиантом в булавке шейного платка и изуродованным лицом мог разрушить ее привычную жизнь. Мог прийти и растоптать все то, что она создавала с таким трудом.
Когда-то Аделин обещала отцу, что справится, и отец ей верил. Настолько верил, что оставил поместье своей дочери-ведьме, незаконнорожденной. Настолько верил, что поручил ей защищать самое дорогое, что у него было.
И Аделин знала, что справится.
У нее не было другого выхода.

Когда отец входил в комнату, Бастиану казалось, что в ней вспыхивает еще одна лампа – яркая, ясная, теплая.
Альвен Беренгет был невысокого роста, очень изящный, похожий на фарфоровую куклу, которую маленький Бастиан однажды видел в витрине. Но за этой кукольной внешностью скрывался несгибаемый характер, сила и достоинство. Чутьем, что развилось в нем за несколько лет, проведенных на улице Чудес, Бастиан понимал, что его отец – самый опасный хищник, которого можно встретить.
Знаток магии и артефакторики. Безжалостный и опытный охотник на ведьм. Человек, который в других обстоятельствах убил бы его без малейших колебаний.
Но он не убил. Он любил и жалел, он заботился, и Бастиан вечерами плакал в подушку от того, что наконец-то стал кому-то нужен по-настоящему. Это было счастьем – недоступным, неслыханным и обретенным. Это было сном, который не растаял после пробуждения.
Однажды Бастиан долго смотрел в зеркало на багровые рубцы своих шрамов, а потом увидел, что отец стоит за его спиной и тоже смотрит. Не так, как зеваки, для которых он был уродом, таращились на Бастиана: отец смотрел так, словно шрамов не было. Словно перед ним был обычный мальчик без малейшего увечья.
– Их можно разгладить? – спросил Бастиан с надеждой. Отец ведь знаток волшебства, он может все! Он ведь вернет ему прежнее лицо!
– Да, но не нужно, – ответил отец. – Пусть они исчезнут, но никто никогда не забудет, что они были. И ты не забудешь. В них твоя сила, Бастиан, так что носи их с достоинством. Они сделали тебя тем, кто ты есть.
Отец считал, что в Бастиане изначально не было ни капли магии: она пробудилась в нем после того сильнейшего душевного потрясения, которое вызвало нанесение шрамов. Магия переполняла его – пульсировала в кончиках пальцев, поднимала волосы дыбом, выплескивалась с дыханием, и отец научил владеть ею и усмирять ее. Отец научил жить с магией и не бояться такой жизни.
«Это он сделал меня тем, кто я есть, – думал Бастиан. – Он вернул мне меня».
Поезд летел в Западные пустоши – отдаленный регион, в котором просто положено случаться всякой дряни. Отец всегда говорил, что волшебство в столице более смирное и законопослушное, зато в глуши разворачивается во всей своей злобной красе. Протянув руку, Бастиан взял со столика папку с документами и еще раз пролистал донесения по делу.
Шесть невинных дев из благородных семейств, над которыми надругались и перерезали горло направленным магическим ударом. Полиция Пустошей рыла носом землю, но ни улик, никакой связи между жертвами так и не нашла. Да, девушки знали друг друга – а как не знать, если они принадлежат к одному социальному кругу и живут в маленьком городке? Все они были очень разными. С дагерротипных снимков на Бастиана смотрели блондинки и брюнетки, светлокожие и смуглые, худенькие и полные: найдешь, что их объединяет, – найдешь и убийцу.
Ни один из столичных следователей не хотел брать дело. Охота была тащиться в этот медвежий угол? Бастиан вцепился в дело, как сказочный берунийский пес, ему казалось, что это та самая возможность проявить себя по-настоящему. Показать, что отец недаром учил его и теперь мог бы им гордиться. Все, чего Бастиан добился до этого, сейчас казалось ему незначительным и неважным.

Поезд пошел по мосту. Бастиан приподнялся на своей полке, посмотрел в окно: внизу лежала темно-синяя гладь Барванского озера с белыми клочками парусников. Когда-то они с отцом провели полгода в курортном поселке на его берегу: Бастиану требовался свежий воздух после легочной жабы. И они гуляли в этих сосновых лесах и однажды поймали ворсу – мелкую лесную нечисть, похожую на сердитого серого кота с перепонками между пальцев. Бастиан тогда испугался так, что спрятался за отцовскую спину и вышел только тогда, когда ворса тихим мелодичным голосом пообещал подарить им яркие камешки за свою свободу.
Бастиан до сих пор хранил эту маленькую аметистовую друзу, которую с испугом и восторгом взял из мохнатой лапки. Отец тогда выпустил ворсу, и тот мигом забрался на дерево и смотрел на них удивленными глазами-плошками, негодуя, как это его, независимую лесную нечисть, кто-то сумел изловить…
Мост остался позади – теперь поезд шел среди соснового леса. Бастиан снова вытянулся на полке и прикрыл глаза.
Он проснулся оттого, что поезд стал замедлять ход и в конце концов остановился. Бастиан сел, посмотрел в окно – леса остались позади, поезд замер среди изумрудной зелени лугов. Солнечный свет начал меркнуть. На небе по-прежнему не было ни облачка, но мир быстро терял цвета, становясь угрюмым и серым, как старая картина, которая заросла пылью настолько, что утратила краски. Вскоре все погрузилось в дымчатый непроглядный сумрак, и в купе загорелась лампа на артефакте, которая, впрочем, почти не рассеивала тьму.
Бастиан ждал, равнодушно прищелкивая пальцами и чувствуя, как под кожей скапливается энергия для удара. Может, и не понадобится – и хорошо, если не понадобится. Сейчас ему не хотелось сражаться. Он собирался просто добраться до Западных пустошей без приключений.
Поезд дернулся, вагон подался назад и тотчас же нервно ринулся вперед. Где-то далеко завизжала женщина – протяжно, на одной ноте, и визг внезапно оборвался. Бастиан услышал стук – кто-то колотил в дверь купе в начале вагона. Поезд снова вздрогнул, словно пытался сбросить что-то с крыш вагонов, и воздух наполнился запахом гари, к которому примешивался острый запах болотной травы.
«Вымрак, – с прежним равнодушием подумал Бастиан, – больше некому, только он так смердит».
Он вспомнил свою первую встречу с вымраком: тогда ему было двенадцать, и он хотел спрятаться куда-нибудь и не высовываться до конца дней своих, настолько это было жутко. Но Бастиан справился, и отец впервые посмотрел на него не просто как на сына – как на опытного и умелого бойца, равного себе.
Он навсегда запомнил уважение в отцовском взгляде. Хранил его в памяти, как величайшее сокровище.
Тьма сгущалась, она клубилась густым дымом, пахнущим кровью и костром, а потом тьму пронзила черная молния, и прямо над головой загрохотал гром.
Вымрак вошел в купе, вымрак был чернее любого мрака. Бастиан видел его какую-то секунду, не больше, но память сохранила облик чудовища во всех подробностях. Он был тьмой, которая не ведает ни пощады, ни жалости, он пришел упиться страхом живых душ, в его черноте рождались и умирали созвездия, и Бастиан увидел тоненькую нить, оплетавшую его шею – на нити были нанизаны живые пульсирующие миры, и его планета тоже была там: он различил знакомые очертания материков на зелено-синем шарике.
А потом Бастиан поднялся и протянул руку в сторону этой тьмы. Рука налилась пульсирующей тяжестью, и Бастиан отправил сверкающий золотом сгусток энергии в самую сердцевину вымрака.
В следующий миг его отшвырнуло в сторону так, что он чуть не пробил собой стенку вагона. С хрустальным шелестом осыпалось стекло, по шее побежала кровь, и Бастиана бросило снова. Тьма заклубилась рядом с ним, она еще была сильна, тьма хотела слизывать живую кровь из ран и…
И вдруг все закончилось. Заклинание сработало, и мир погрузился в блаженную тишину.
Бастиан лежал на полу, чувствуя, как болит изрезанная осколками шея, купе заливало солнечным светом, и поезд как ни в чем не бывало ехал себе вперед, словно его не затапливала дымная тьма, и никто не умирал в этой тьме, захлебываясь криком.
От вымрака осталась лишь грязная лужа на полу и мертвая женщина в соседнем вагоне. Бастиан поднялся, сел на свою полку и устало провел ладонями по лицу, подумав, что надо бы позвать проводника, чтобы прибрал тут.
Ладно, успеется.
Папку с бумагами ворошил свежий ветер, влетавший в окно. Он нес запах трав и цветов, тепло и надежду. Лето всегда остается летом, несмотря на вымраков и серийных убийц.
«А ведь меня проверяли, – подумал Бастиан. – Слишком уж легко и быстро все вышло, я убил вымрака, словно на тренировке. Меня хотели проверить в деле».
Но кто?
Он вытянулся на полке и закрыл глаза. После выбросов энергии Бастиану всегда хотелось спать.
Бастиан редко видел сны, но сейчас его увлекло в яблоневый сад, наполненный солнцем и светом. Еще зеленые яблоки висели на ветках, как звезды, в воздухе плыл терпкий запах сухих трав, над землей с визгом носились стрижи. Светловолосая девушка в платье цвета слоновой кости шла рядом с Бастианом, и он еще подумал: неужели это очередная жертва?
Он никогда не видел ее лица – упрямого, красивого, решительного. Это была девушка, которая сама управляла своей жизнью, жила так, как считает нужным, и не собиралась никому кланяться. Бастиан любил таких, энергичных и смелых, – безвольные барышни, которые всегда подчиняются родительскому решению и не имеют ни одной собственной мысли в голове, были ему не по душе. Он прекрасно понимал, что никогда не сможет поладить с ними.
«Еще одна жертва», – подумал Бастиан и ощутил пронзительную жалость.
На плече девушки сидел маленький сыч, смотрел на Бастиана так, словно собирался немедленно убить и съесть и его, и всех его близких. Это выглядело настолько забавно, что он не сдержал улыбки. Ручной сыч, надо же! Такое может быть только во сне.
– Вы пленница этого дома, – сказал Бастиан. Откуда взялись эти слова, он не знал, но понимал, что это самое главное, что он сейчас может сказать этой красивой, упрямой и несчастной девушке. – Куда ваше сердце зовет вас на самом деле? Сердце, не долг. Вы слушаете его хотя бы иногда?
Сыч потоптался на ее плече и сердито распушился, стал похож на лохматый комочек гнева. Возмущенно пискнул: дескать, как смеет этот уродливый наглец говорить в таком тоне? Кто он такой вообще, откуда свалился на наши головы? Девушка выглядела не менее сердитой – одарив Бастиана опаляющим взглядом, она ответила с плохо скрываемым раздражением:
– Уж точно не в ваши объятия!
Бастиана это не удивило. Он давно привык к тому, что любая девушка предпочтет старого развратника, но с лицом без шрамов, чем его – богатого, щедрого, но изуродованного ножами рабовладельцев с улицы Чудес.
– Да спаси меня Господь от такого ужаса! – весело воскликнул Бастиан, и девушка развернулась и посмотрела на него с таким забавным возмущением и обидой, что он невольно рассмеялся – и в следующий миг уже целовал ее. И девушка, которая задохнулась было от гнева, почти сразу же откликнулась на его поцелуй.
Сыч издал громогласный вопль, полный презрения и ненависти, и улетел. Бастиан прижал незнакомку к себе – острые локти, теплое тело, нежные ключицы, светлые волосы, упавшие на плечи, – и подумал, что никогда еще не был настолько счастливым и несчастным одновременно.
Как и эта гордая и несчастная девушка в его руках. Она тоже была счастлива, он это чувствовал всем сердцем…
– Милорд?
Бастиан открыл глаза – в дверях стоял проводник, держал в руках швабру. От вымрака не осталось и пятна на полу.
– Инеген через четверть часа, милорд, – сказал проводник с опасливым уважением. – Не замерзли?
Бастиан покосился в сторону разбитого окна. Осколки стекла были оплавлены – верный знак магического нападения. Значит, вымрак ему не приснился, он действительно сражался с чудовищем и победил его. В купе было свежо, день клонился к вечеру.
Интересно, застанет ли он кого-нибудь в полицейском участке? Или в Инегене поздно приходят на службу и рано уходят с нее?
– Не замерз, – ответил Бастиан и, притянув к себе сумку, убрал документы по делу. – Все в порядке, спасибо.
Проводник кивнул и закрыл дверь.
Бастиан до сих пор чувствовал ласковое тепло девичьего тела в своих руках. Ему редко что-то снилось, и он забывал сны сразу же, как только просыпался, но этот сон впечатался в его разум так, словно это было воспоминание: яркое, дразнящее, безнадежное.
Он посмотрел в окно – впереди лежали черепичные крыши Инегена. Тонкий шпиль собора царапал небо, солнце ласкало зелень многочисленных садов.
На мгновение Бастиану показалось, что он видит сыча, летящего над городом.

Когда господин Марк Арно, полицмейстер Инегена, говорил с Аделин, то ей казалось, что он думает о том, как бы договориться о свадьбе. Не с ним, разумеется, господин Арно был давно и прочно женат на даме, которая имела колоссальный вес, гренадерский рост и красноречивое прозвище Медведиха, но у него был младший сын, и его до сих пор ни к кому не пристроили.
И стоило Аделин прийти в полицейский участок, чтобы продлить регистрацию, как господин Арно начинал заводить пространные разговоры о том, что негоже молодой девице из благородного дома быть все время одной, и хозяйка-то она замечательная, и никто о ней дурного слова не скажет, так что не пришла ли пора подумать о тех приятных вещах, которые такой девице может предложить супружество с достойным молодым человеком… Аделин улыбалась, клятвенно обещала как-нибудь зайти на ужин и поближе познакомиться с Арно-младшим, с которым пока лишь обменивалась приветствием при встрече на улице, а затем забирала желтую книжечку регистрации и уходила.
Иногда ей казалось, что это какая-то игра, в которую они с полицмейстером играют просто от провинциальной скуки. В конце концов, девушке положено быть замужем. Особенно если эта девушка владеет большим домом и землями, а на счетах у нее миллион карун отцовского наследства, которое постоянно преумножается от грамотного вложения в ценные бумаги.
Входя в полицейский участок, Аделин предчувствовала знакомые разговоры и мысленно вздыхала, готовясь давать те ответы, которые успели ее утомить. Что ж, игра есть игра, таковы ее правила… Но, подойдя к открытой двери кабинета господина Арно, она вдруг застыла, словно наткнулась на невидимую преграду.
– …конечно, мы окажем всяческую помощь. – Господин Арно говорил сдержанным и серьезным тоном, как правило, такой тон появляется тогда, когда говоривший получил пресловутую ведерную клизму с иголками. – Бумаги по делу у вас уже есть, но я предоставлю вам наши документы. Очень хорошо, что вы приехали, господин Беренгет.
Аделин прижалась к стене, радуясь, что участок по вечернему времени пуст и ее никто не видит. В ногах поселилась предательская слабость. Значит, это Бастиан Беренгет. Уже приехал. Что же делать-то, Господи?
Она молилась очень редко, но сейчас готова была упасть на колени и просить, чтобы небеса сжалились над ней.
– Прекрасно, – услышала Аделин знакомый голос, похоже, столичный инквизитор устал с дороги. – Я должен провести допрос родственников и осмотреть дома. Кстати, что за ведьма топчется у вас в коридоре?
Почуял, устало подумала Аделин. Еще бы он не почуял, берунийский пес. Он натаскан чуять таких, как она, чуять и уничтожать. На мгновение ей показалось, что на шее сомкнулись тяжелые челюсти, круша кости и чавкая кровью. Господин Арно выглянул в коридор, ободряюще улыбнулся, и Аделин вдруг поняла, что надо делать.
– А, это госпожа Аделин Декар! – ответил он преувеличенно бодро, и Аделин вошла в кабинет, стараясь, чтобы ее вежливая улыбка не выглядела оскалом загнанного в угол животного. – Вы на перерегистрацию, госпожа Декар?
– Да, господин Арно, добрый вечер. – Аделин прошла к столу полицмейстера, протянула книжку и только после этого обернулась к столичному гостю и непринужденно сказала: – Здравствуйте.
Вблизи Бастиан выглядел еще более отталкивающим. Почему он не хочет разгладить эти шрамы? Или они ему нравятся и нравится то впечатление, которое он производит на людей? Молодой мужчина – и такой урод. Впрочем, он был инквизитором, а это намного хуже любого уродства.
– Ведьма, – произнес Бастиан, пристально глядя на Аделин – так, словно где-то уже видел ее и теперь всматривался в знакомые черты. – Сильная природная ведьма.
– Я зарегистрирована с пятнадцати лет, как и положено по закону, – с достоинством ответила Аделин, глядя ему в переносицу. – Ни в чем дурном и злонамеренном не участвовала. Если у инквизиции есть ко мне вопросы, я с удовольствием на них отвечу.
Губы Бастиана дрогнули в улыбке, сделав его изуродованное лицо еще страшнее. Аделин невольно поежилась. Господин Арно тем временем расписался в ее книжке, поставил печать и сказал:
– Вот и все, Аделин, жду через месяц.
Аделин протянула было руку за книжкой, но столичный гость перехватил ее и принялся лениво перелистывать странички. Аделин заметила, как напрягся господин Арно за своим столом, и почувствовала, как по спине ползет капля пота.
Эта уродливая тварь подавляла ее – и испытывала от этого удовольствие. В животе заворочался тугой комок тошноты, и Аделин испугалась, что сейчас упадет в обморок.
За что он с ней так? Она не сделала ничего плохого! Или он в самом деле чует ?
– Декар, Декар… – задумчиво повторил Бастиан, перелистывая книжку. – Это ведь на ваших землях нашли четвертую жертву?
Взгляд темных глаз был холодным и пронизывающим, словно Бастиан пытался заглянуть в душу. Аделин кивнула.
– Да, но убита она была в другом месте. Тело подбросили.
Полицмейстер тоже закивал, всем своим видом показывая, что так и было.
– Хорошо, – Бастиан кивнул, протянул ей книжку и приказал: – Подождите меня снаружи, я задам вам пару вопросов.
Аделин поняла, что вышла из участка только тогда, когда Кусь опустился на ее плечо и осторожно взялся клювом за мочку уха. Кусь никогда не влетал в полицейский участок, предпочитая ждать хозяйку снаружи, сидя на спинке скамьи с самым свирепым и неприступным видом и разражаясь гневными воплями, как только кто-то имел наглость к нему подойти. Аделин почесала голову сыча кончиком пальца и вспомнила, как отец говорил, что друзей надо держать близко, а врагов еще ближе.
От этого врага ей хотелось держаться подальше, но она понимала отцовскую правоту. Пусть лучше он все увидит сам – увидит так, как она покажет ему, – а не придет в ее дом с саблей наголо, чтобы рубить головы.
Бастиан вышел через четверть часа. В одной руке он нес дорожную сумку, в другой – несколько папок с полицейским гербом. Он удивленно поднял бровь, посмотрев на Куся, а затем кивнул, словно ожидал увидеть именно сыча.
– Собственно, я хотел спросить, есть ли у вас сова, – улыбнулся он, и изувеченное лицо на мгновение сделалось вполне располагающим. – Как ее зовут?
– Кусь. Это он, а не она, – ответила Аделин, и сыч распушился и надулся: он возненавидел столичного следователя с первого взгляда. Впрочем, не родился еще тот человек, который пришелся бы Кусю по душе; Аделин не в счет.
– Прелестное имя, – усмехнулся Бастиан, и они неторопливо пошли по улице в сторону главной площади. Посмотреть на них со стороны – гуляет милая парочка. – Почему именно такое?
– Дайте ему палец, который не жалко, и увидите почему, – ответила Аделин. Больше всего ей хотелось поинтересоваться, почему он спрашивает ее про сыча.
– А, кусается, – понимающе кивнул Бастиан. – Что же ты, Кусь, так суров?
Сыч издал возмущенный вопль, от которого разлетелась стайка воробьев.
– Интересуетесь птицами? – полюбопытствовала Аделин. Бастиан улыбнулся.
– Видел вас с ним во сне, когда ехал сюда, – неожиданно признался он. – Красивая девушка с сычом на плече посреди яблоневого сада. Сад, я так полагаю, у вас тоже есть?
Летний вечер был теплым, но Аделин мазнуло холодом по спине. Мало того что инквизитор, знаток магии, способный обуздывать ведьм, – так он еще и сноходец. Человек, которому сны могут открывать прошлое и будущее, только надо уметь их направить.
Впервые за несколько лет она почувствовала, что не справится. От этого стало больно и жутко.
– Да, сад есть, – ответила Аделин. – Возле забора нашли Магду Геверин. Мой брат ее увидел, и мы вызвали полицию.
Магда Геверин была рыжеволосой болтушкой, собиралась замуж за адвоката – тот, впрочем, недолго горевал о такой потере, два дня назад успел с кем-то обручиться. Однажды Магда заговорила с Аделин в магазине тканей – после разговора у Аделин гудело в ушах, а голова болела от переизбытка сплетен и новостей.
– В деле написано, что ваш брат нездоров, – сказал Бастиан с той мягкой деликатностью, которой Аделин не ожидала. Не от него, во всяком случае.
Она кивнула.
– Да. Я его опекун после смерти отца. Большую часть времени он вполне разумен, но иногда у него бывают припадки наподобие эпилептических.
Говоря об этом, Аделин понимала, что сама роет могилу и себе, и брату. Сейчас столичная дрянь вцепится в него, вытряхнет признание и увезет в тюрьму, потом Уве выведут на площадь и казнят, а Бастиан повесит орден на грудь.
– Он не покидает дом. – Аделин надеялась, что говорит об этом не слишком торопливо и ее слова не звучат как оправдание. – Изредка выходит в сад, за ним постоянно следят наши слуги.
– Разумно, – кивнул Бастиан. – Вы ведь сильная ведьма, Аделин. Одна из самых сильных, каких я встречал. Убийца – стихийный маг, судя по тому, как перерезаны шеи у девушек. Что вы чувствовали, когда он убивал их? Только не говорите, что ничего. Такой выплеск энергии не прошел бы мимо вас.
Запястья налились холодом – так, словно их заковали в наручники. И сразу же пробудилось то упрямство, которое заставило Аделин гордо вскинуть голову и ответить:
– Ничего. Накануне убийств Уве слег с приступом, а тогда я думаю только о нем. Рада бы вам помочь, но я действительно ничего не замечаю в такие дни.
– Даже так… – задумчиво произнес Бастиан и вдруг посоветовал: – Не надо так дрожать, Аделин. Я не желаю вам зла, можете мне поверить.
Лицо дрогнуло словно по своей воле – будто бы со стороны Аделин увидела себя и поняла, что презрительно ухмыляется.
– Бастиан Беренгет, сын своего отца, – почти выплюнула она. – Сын гонителя и убийцы таких, как я. Вы не желаете мне зла, конечно.
Бастиан усмехнулся.
– Мой отец посвятил жизнь борьбе со злом, – холодно сказал он, но за этим холодом трепетал огонь. Вечер переставал быть томным. – Да, он убивал ведьм – тех, у которых руки были в крови по локоть. И я делаю то же самое, и это честь, а не стыд и горе, как вы полагаете. Это вы убили девушек?
Аделин остановилась, чувствуя, как воздух комкается в горле, не давая дышать. Гнев пульсировал в висках, пальцы наливались тяжестью. Сволочь такая, да как он смеет!
– Нет, – глухо ответила она и только сейчас увидела, что в глазах Бастиана плывут мягкие огни – словно русалки водили хороводы с фонариками в темной воде. Аделин казалось, что она падает.
– Ваш брат?
– Уве? Нет. – Аделин поняла, что готова разреветься. Она не могла отвести взгляд, и Бастиан смотрел в ее душу, в темную воду, в тоску и одиночество.
«Не смейте так говорить», – хотела сказать Аделин и не смогла. Не хватило ни сил, ни характера.
– Тогда вам нечего меня бояться, – доброжелательно сказал он, и наваждение растаяло. Инквизитор исследовал ведьму, не нашел в ней ничего интересного, и Аделин считала, что этому надо радоваться. Но не могла. – Но еще одно такое слово о моем отце – и я вас придушу.
– Понятно, – прошептала Аделин. На нее вдруг нахлынули запахи, звуки, краски. Они стояли на площади, у памятника королю Георгу Победоносному, на площадке для танцев играл маленький оркестр, и из раскрытых дверей гостиницы неслись голоса и звон посуды: слуги сервировали ужин для постояльцев на свежем воздухе под бело-голубыми зонтиками.
– Тогда будем считать, что договорились, – улыбнулся Бастиан, и Аделин подумала, что, если бы не эти шрамы, на которые так испуганно косятся девушки, он был бы очень хорош собой. – Может быть, чашку кофе?
– Нет, – ответила Аделин, и притихший было Кусь завозился на ее плече, прикидывая, стоит ли выцарапать глаза понаехавшей сволочи сейчас, чтоб не лезла к людям со своими угощениями, или лучше отложить это приятное дело до завтра.
– Тогда до встречи. – Бастиан перехватил сумку поудобнее и пошел в сторону гостиницы. Глядя ему вслед, Аделин прошептала:
– Чтоб тебя ворса заел…
– Не заест, госпожа Декар! Я с ними приятельствую! – звонко ответил Бастиан. К лицу Аделин прилила краска, и она испугалась, что следователь обернется.
Но он не обернулся.

Разложив вещи в шкафу и приняв ванну, Бастиан решил выйти на свежий воздух. Летний вечер был теплым и светлым, и проводить его в гостиничном номере, пусть и уютном, было бы неправильно. Он спустился на первый этаж, купил у регистратора карту Инегена и прилегающих поселков и, выйдя на улицу, прошел к веранде.
Свободные места нашлись сразу же. В столице к внешности Бастиана уже успели привыкнуть, но здесь он был чудовищем, и на него таращились в открытую. Кто-то особо впечатлительный стучал пальцами по виску, отпугивая нечистого. Девушки перешептывались, глядя на него с любопытством, сочувствием и страхом. Их достопочтенные матушки смотрели оценивающе, словно пытались подсчитать, сколько денег у Бастиана на счетах.
«Много, – подумал он, махнув официанту. – Вы даже не представляете, насколько много».
– Анетт, не надо так таращиться, это неприлично, – услышал Бастиан опасливый шепот и обернулся.
Благородное семейство, которое ужинало куриными ножками в меду, сразу же уткнулось в тарелки. Отец заговорил о ценах на репу.
Во взгляде официанта, который торопливо подошел к его столику с книжкой меню в руках, не было ничего, кроме желания услужить. Бастиан заказал карпа с овощами, пряными травами и рисом, чашку кофе и в ожидании ужина развернул карту.
Итак, Инеген. Маленький красивый городок, который словно создан для того, чтобы рисовать виды для туристических открыток. Летом сюда приезжают туристы, которым нужен свежий воздух, сосновые леса и вкусная еда. К западу от Инегена лежат два озера… интересно, почему убийца не утопил в них трупы?
«Потому что работает напоказ, – подумал Бастиан. – Он хочет, чтобы убитых девушек увидели именно такими: изувеченными и оскверненными».
Может ли убийца быть туристом? Садист и маньяк, который работает в разных регионах, поэтому его пока не могут поймать? Вынув маленькую записную книжку, Бастиан быстро оставил заметку карандашом: дать запросы по полицейским участкам страны, искать дела со схожим почерком.
Кофе оказался как раз таким, как он любил: в меру горьким, в меру сладким. Карп тоже был выше всяких похвал, светлое мясо так и таяло во рту. Горожане испуганно смотрели, как Бастиан ест, и он вспомнил, что именно такими взглядами на него таращились на улице Чудес. А он жонглировал огненными шариками, смеялся, ловил монетки, которые в него бросали, улыбался в ответ на брезгливые полуулыбки барышень и верил, что однажды все изменится. Что еще остается, кроме веры?
Аделин Декар жила в поселке Итман – ее дом был обозначен на карте как «Поместье Декар, VIII век». Надо же, какая музейная древность; впрочем, где еще жить ведьме? Бастиан вспомнил ее гневно сверкнувшие глаза, светлый локон, выбившийся из прически, и подумал, что да, она ему нравится. Интересная девушка. И смотреть на нее приятно, и говорить с ней тоже.
Есть ли у нее жених, интересно?
– Вы позволите?
Бастиан оторвался от карты и увидел, что рядом с его столом стоит светловолосый молодой мужчина, и на него-то горожанки смотрели не как на урода, а как на торт в три яруса с кремом и фруктами. Холеный, светский, обаятельный незнакомец держался подчеркнуто уважительно, и Бастиан кивнул.
– Разумеется, присаживайтесь.
Блондин сел напротив – официант сразу же бросился к нему, но он лишь махнул рукой: ничего не нужно.
– Вы следователь, – произнес незнакомец, и Бастиан кивнул.
– Именно так. Бастиан Беренгет, к вашим услугам.
Блондин положил на стол визитку: Гален Дасти, издательский дом «Дасти», президент и генеральный директор. Визитка была из плотной дорогой бумаги с золотым обрезом, в лучшем столичном вкусе. Значит, пресса, куда же без нее. Бастиан вспомнил, что почти все газеты страны выходят в сети издательств этого достойного господина.
– Меня зовут Гален Дасти, – представился президент и генеральный директор, – и я был женихом покойной Адайн Сили.
Шестая жертва. Бастиан отстраненно подумал, что Дасти не выглядит убитым горем. Может, уже ищет новую невесту – все эти благородные леди и джентльмены, которые сейчас смотрят на них с таким любопытством, не выпустят такую лакомую добычу из рук.
Богатые красавцы недолго ходят холостяками – их мигом берут в оборот.
– Соболезную вашей потере, – сказал Бастиан. Гален кивнул.
– Я готов обеспечить вас всем, что потребуется, – произнес он. – Найдите эту мразь.
Сейчас его голос прозвучал очень искренне и горько: рана болела, просто Гален не подавал виду. Похоже, Гален Дасти был из той породы людей, которые хранят свои подлинные чувства очень глубоко в душе, не выставляя напоказ ни скорбь, ни радость.
– За этим я и приехал, – ответил Бастиан. – Кто еще, кроме вас, ухаживал за Адайн?
Гален пожал плечами. Бастиан всмотрелся в него так, как учил отец: нет, ни следа магии, даже остаточного. Самый обычный человек, который лечит головную боль пилюлями, а не при помощи магических кристаллов.
– Она только вышла в свет, – сказал Гален. – Я сделал предложение почти сразу, но на балах она танцевала со всеми здешними молодыми людьми. Ничего предосудительного, в таких городках все цветы растут в одном саду. Все дружат и ходят на пикники.
– Вы нездешний, – заметил Бастиан. Местный не сказал бы об этом городке с такой снисходительной улыбкой. Гален кивнул.
– Провел много лет в столице, а потом решил развивать прессу и книжное дело в регионах.
– Значит, вернулись в родные места?
Гален снова кивнул. Барышни, которые шли мимо веранды, посмотрели в его сторону с искренним сочувствием, а потом заметили Бастиана и резво прибавили шаг. Нежные пальчики постукивали по вискам, отгоняя нечистого.
– Кто мог желать вашей невесте смерти? – поинтересовался Бастиан.
– Никто. Адайн была истинным ангелом. Добрая, нежная, заботливая… – Голос Галена дрогнул, словно мертвая невеста вдруг встала рядом с их столиком и его чувства к ней ожили, снова причиняя боль. – Убить ее мог только безумец.
– А здесь есть безумцы? – поинтересовался Бастиан. Кофе стал горчить, и он, кажется, понял направление мысли Галена.
– Уве Декар, – холодно сообщил Гален, откинувшись на спинку стула. – Номинальный хозяин поместья Декар в Итмане и глава своего дома, находится под опекой сестры.
«Так я и думал, – мысленно усмехнулся Бастиан. – Кто, кроме местного дурачка, мог совершить такое?»
– Опека? – переспросил он. – А что с ним такое?
– Припадки, – коротко произнес Гален. – Сестра, конечно, запирает его дома, но я ей не верю. Эти приступы безумия случаются с ним как раз перед очередным убийством.
Даже так… Все знают о том, что Уве Декар болен, но пока никто не бежит жечь поместье и поднимать брата и сестру на вилы. Боятся ведьмы?
Интересная, конечно, семья: ведьма и сумасшедший. Неудивительно, что у Аделин такое лицо, холодное и напряженное. Каждый ее день – это война без конца и края. Она слишком любит брата, чтобы сдать его в богадельню, но у нее уже мало сил и взять их негде.
Нет, все-таки у нее нет жениха. Вряд ли кто-то решит жениться на девушке с таким опасным и непредсказуемым приданым.
– Вы говорили о своих подозрениях господину Арно? – осведомился Бастиан.
– Говорил. Но он не воспринял это всерьез. – Губы Дасти скривила презрительная усмешка. – Сказал, что припадки у Декара были и раньше, но убийства начались только теперь. Что эти вещи никак не связаны. Но это ерунда, конечно. Ему нравится Аделин, он хочет сделать ее своей любовницей и будет всячески защищать и прикрывать.
Бастиан прекрасно видел, что чувства полицмейстера отеческие, а не любовные – не надо было иметь какую-то особую проницательность, чтобы понять: он искренне жалеет девушку и поддерживает, как может. Возможно, был другом ее покойного отца.
– Неужели? – Бастиан вопросительно поднял левую бровь.
– Можете мне поверить, – хмуро ответил Гален и добавил: – Хорошо, что вы приехали.
Бастиан подумал, что уже слышал это сегодня.
Расставшись с Галеном, он пересек площадь и, махнув извозчику, отправился в Итман. Если Аделин рано ложится спать по традиции таких вот городков, то он сможет застать ее врасплох.
Бастиан понимал, что не узнает правду. Но сейчас его устроила хотя бы ее малая часть.

Глава 2
Девушка в башне

– Миледи, инквизиция!
Аделин ждала этого испуганного возгласа много лет – и все равно оказалась не готова к нему. Служанка шарахнулась в сторону. Накинув на плечи тонкий платок, Аделин выскользнула из кровати и побежала к лестнице. Голову наполнял звон, ноги подкашивались, по спине полз предательский холодок.
Заберут ее. Заберут Уве. Взять золото, попробовать откупиться… Ведь он любит золото, этот уродливый Бастиан, что еще ему любить… нет. Аделин остановилась, привалилась к стене, стараясь успокоиться и дышать ровнее. Надо совладать с тем страхом, который окутывает ведьму при встрече с инквизитором, надо дышать глубже и выйти к палачу с достоинством. У нее есть только это, тут даже золото не имеет значения.
Бастиан стоял у окна в гостиной и был похож на запоздалого визитера, а не палача. Аделин вошла и с самым равнодушным видом сказала:
– Мы уже не принимаем, господин Беренгет. Десятый час.
Следователь обернулся, и Аделин в очередной раз поразилась тому, насколько он уродлив. И будто специально подчеркивает свое уродство модным сюртуком и драгоценностями! Вон как сверкает бриллиант в шейном платке, отражая свет лампы!
– Ваш брат, Аделин, – сухо произнес Бастиан. – Я должен его увидеть. Немедленно.
Аделин вдруг поняла, что кутается в платок так, словно ее знобит. Нет, он не должен ничего заподозрить, ей следует выглядеть милой и готовой к услугам. Как говорил отец, с властью лучше сотрудничать, а уродливый Бастиан как раз и был властью. Но своими руками отдать ему брата? Привести ему Уве на расправу?
– Он уже лег спать, – ответила Аделин, молясь, чтобы голос не задрожал. – Это не потерпит до утра?
Господи, она говорит так, словно утро что-то может изменить!
– Только что вашего брата обвинили в убийстве всех девушек, – ответил Бастиан, и в его глазах снова появились мягкие огни. – Причем это сделал человек, к которому невольно прислушаются, не я, так полиция. Я должен поговорить с господином Декаром и советую не чинить препятствий.
Это было сказано так, что Аделин поняла: сопротивляться бессмысленно. Он сломает и растопчет ее, если пожелает. Она обернулась и, увидев в дверях испуганную до смерти служанку, приказала:
– Мари, позови сюда господина Уве, пожалуйста.
Девушку как ветром сдуло. По лестнице простучали каблучки, хлопнула дверь в комнату брата.
– Он ни в чем не виноват, – сказала Аделин, мучительно пытаясь понять, чем можно пронять этого столичного урода. Золото, постель? Она готова была дать ему все что угодно, лишь бы он оставил ее и Уве в покое и больше здесь не появлялся.
Пусть он даст им жить, как раньше!
– Аделин, я должен с ним поговорить, – произнес Бастиан с тем терпеливым спокойствием, с каким говорят с упрямыми детьми, которые топают ногами и ревут навзрыд. – Вы ведь не будете прятать его от меня вечно, правда?
«Вот и все, – подумала Аделин. – Вот и все».
Гостиная вдруг расплылась перед глазами, как акварель, – Аделин поняла, что вот-вот расплачется.
– Что мне сделать, чтобы вы ушли? – прошептала она, понимая, что теперь-то Бастиан точно не уйдет. Нет, она не справилась. Не смогла.
Бастиан посмотрел на нее почти зло.
– Будет вам, – отрывисто произнес он и отвернулся, словно брезговал смотреть.
Слуги привели Уве – Аделин убедилась, что брат совершенно спокоен, и вздохнула с облегчением. Может, ничего страшного не произойдет. Уве прошел к своему креслу, коротко поклонился гостю и произнес:
– Вы не возражаете, если я сяду? Плохо себя чувствую.
– Разумеется, господин Декар, – кивнул Бастиан и устроился на диване напротив. – Меня зовут Бастиан Беренгет, я расследую убийства девушек в Инегене. Простите за поздний визит, но я должен с вами побеседовать.
Он держался так, словно Уве был совершенно здоров и являлся настоящим, а не номинальным хозяином этого дома, – Аделин с удивлением ощутила, что чувствует благодарность.
Потом она поняла, что стоит в ночной сорочке и накинутом на плечи платке, и благодарность смыло волной стыда. Впрочем, и он исчез практически сразу.
– Я к вашим услугам, – ответил Уве. – Но не знаю, чем могу помочь, я почти не выхожу из дома. Разве что в сад или в церковь в сопровождении слуг.
– Как вы себя чувствуете? – спросил Бастиан. Уве неопределенно пожал плечами, и Аделин невольно обрадовалась тому, насколько спокойно и разумно он себя вел.
– Не очень хорошо, – признался Уве. – У меня был приступ перед убийством Адайн Сили. Чудесная девушка, очень жаль, что все так получилось…
Бастиан задумчиво постучал пальцем по подбородку, задумчиво прикусил губу, не сводя взгляда с Уве. Аделин почувствовала, как волоски на руках поднимаются дыбом, и увидела, как над темными волосами следователя сверкнула маленькая молния. Он был полон магии и готовился выплеснуть ее на Уве.
«Ангельский щит, – подумала Аделин и шевельнула пальцами, выстраивая между Бастианом и Уве золотую непроницаемую стену. – Должно помочь».
Это было верхом безумия – творить защитную магию в присутствии инквизитора. За такое во все времена полагался костер, но Аделин не могла просто стоять и смотреть, как чудовище со шрамами будет терзать ее брата, ее Уве, который ловил с ней стрекоз, собирал цветы в полях в ночь святого Жоффрея и учил ее рисовать птиц.
– Что вы чувствуете во время приступа? – спросил Бастиан с прежней заботой в голосе. Он не заметил Ангельского щита, и Аделин впервые смогла вздохнуть с облегчением. Может, все обойдется.
– Туман в голове, – ответил Уве. – Потом я просто падаю и ничего не помню.
– У него конвульсии, – подала голос Аделин. – Мы должны его держать. Потом он так слаб, что сутки пластом лежит в кровати.
Бастиан подался вперед и, пристально посмотрев в глаза Уве, негромко спросил каким-то низким, завораживающим тоном:
– Запах болотной травы, воды, ягод? Большая луна в небе? Стволы сосен пахнут так свежо и ясно? Тихий голос, который поет вам? – и он мягко напел: – Анни, Анни, птичка, выйди на крылечко…
Уве улыбнулся и подхватил:
– Пойдем во лесок, сядем под кусток…
Они умолкли и некоторое время смотрели друг на друга так, словно разделили большую и важную тайну. Аделин стояла ни жива ни мертва – комкала край платка, и в голове было звонко и пусто.
– Когда я был маленьким, то жил на улице Чудес, – сказал Бастиан таким тоном, словно рассказывал сказку. – Место, полное фокусников, танцоров, магии и уродов, такой огромный цирк, только на улице. И там у меня был кто-то вроде друга, его звали Матье Грюмер. Он пел мне песенку про Анни и рассказывал, что когда в небе поднимается большая луна, то его мир начинает пахнуть болотной травой, ягодами и свободой. Тогда ему хочется пойти за лицом луны, к соснам, и наконец-то сделаться настоящим собой. И петь песню про Анни, которую поют все его собратья.
Уве слушал как завороженный. Аделин вдруг увидела: каменная стена, возле которой разведен костер, в мятом котелке булькает неприглядное варево. У костра сидят огромный уродливый мужчина и мальчик с красными буграми шрамов на лице, а полная луна поднимается над ними, и мир становится таинственным и чудесным, наполненным волшебством и светом.
– А что с ним случилось потом? – поинтересовался Уве шепотом.
– Однажды он ушел к большой луне и не вернулся, – ответил Бастиан, и в его голосе мелькнула горечь давней потери – ушедшая, почти незаметная. – У него ведь не было такой славной и заботливой сестры. А оборотни не живут долго без заботы.
Ноги Аделин подкосились, и она схватилась за спинку дивана, чтобы не упасть. Он все понял. И Ангельский щит не спас – Бастиану достаточно было короткого разговора, чтобы узнать правду.
– Вы поняли, – только и смогла прошептать она. Что теперь? Тюремная камера, страшная казнь на рассвете?
Бастиан кивнул и поднялся с дивана.
– Доброй ночи, Уве, берегите себя, – доброжелательно произнес он. – У следствия больше нет к вам вопросов.
Сумерки были мягкими, золотыми, пыльными, они окутывали и утешали. Где-то за поселком в полях мягко кричала сплюшка, советуя хорошим деткам отправляться под одеяло. Аделин шла рядом с Бастианом к воротам и не знала, что нужно говорить и о чем спрашивать.
– В кого он перекидывается? – спросил Бастиан. Над садом мелькнула серая тень, и Кусь плавно опустился на плечо: Аделин стало немного легче от того, что сычик был рядом.
– В волка. Палевый такой волк с рыжим пятном на загривке, – ответила она и не узнала своего голоса.
Все кончено. Она хранила тайну, но так и не сберегла. Бастиан может казаться добрым и понимающим, но это было только до поры. Аделин не верила в доброту инквизитора. Ни одна ведьма не поверила бы.
– Это вы наложили на него узы? – спросил Бастиан. – Они вызывают приступ в полнолуние, но не дают оборачиваться?
– Да, – сказала Аделин. Это заклинание она нашла в одной из редких книг – пришлось даже ехать в столицу и делать запрос в библиотеку – и боялась, что у нее ничего не получится. Но получилось, даже с первого раза. Отец тогда не выдержал и расплакался от счастья. – Это сохраняет его разум. Не будь моих уз, он давно бы сошел с ума, еще в юности. Или убежал бы в лес, и его бы застрелили охотники…
Горло стянуло спазмом. Смерть Уве от рук охотников была самым главным страхом Аделин с того момента, как она увидела молодого волка вместо брата.
Вот и ворота. Сейчас Бастиан уйдет, и Аделин хотела надеяться, что не вернется. Бастиан остановился и какое-то время стоял молча – должно быть, размышлял о том, где взять извозчика по позднему времени. Потом он протянул руку и погладил Аделин по плечу.
Аделин и сама не поняла, как удержалась на ногах, – настолько в ней все звенело и дрожало от усталости и страха.
– Вы все сделали правильно, Аделин, – негромко, словно боясь спугнуть что-то очень важное, произнес Бастиан. – Вы замечательная сестра и друг. Только больше не ставьте Ангельский щит при мне. Договорились?
Значит, все-таки почувствовал – впрочем, Аделин не удивилась этому. Чтобы берунийский пес и не учуял?
Она лишь кивнула и спросила:
– Вы еще в чем-то обвиняете нас?
– Я никогда вас не обвинял, – твердо сказал Бастиан, и Кусь зашипел на него, вновь превратившись в пушистый комочек перьев и ненависти. Следователь улыбнулся. – Ну, ну, будет тебе!
Сыч заголосил так, что в поселке залаяла собака, и Бастиан дружелюбно заметил:
– Хороший у вас защитник.
Аделин невольно улыбнулась. Страх, стиснувший ее сердце, постепенно разжимал костлявые пальцы.
– Он всех ненавидит. Вас тоже.
– Это почему же? В чем я успел перед ним провиниться?
– На всякий случай. – Аделин снова подумала, что со стороны это выглядит очень мило. Поклонник зашел в гости, она вышла его провожать, и вот они стоят у ворот и не хотят расставаться. Хотя какой он ей поклонник – не казнил на месте за укрывательство оборотня, и то хорошо.
– Скажите мне еще вот что. В каких отношениях Уве был с Адайн Сили?
Аделин вспомнила: Адайн была очень милой девушкой. Хорошенькая, легкомысленная, любила рисовать.
– Он иногда составлял ей компанию на уроках рисования, – ответила она. – Я разрешала ему ездить с ней на озеро, разумеется, под присмотром. Барт, один из наших слуг, всегда ездил с ними. А что?
– Гален Дасти подозревает вашего брата в убийстве, – сказал Бастиан и вдруг сделал немыслимую вещь: протянул руку и погладил Куся по голове. Сыч был настолько поражен таким поворотом, что даже забыл как следует цапнуть наглеца – только глаза вылупил, удивляясь чужой дерзости. – Он считает, что убивать девушек может только безумец, а безумец в окрестностях только один.
Аделин кивнула. Конечно, без Дасти тут не обошлось. Он приехал в Инеген меньше года назад и вел себя так, словно все тут должны были ему кланяться. Впрочем, это естественно, с его-то деньгами; такие люди всегда считают себя хозяевами жизни. Узнав, что Аделин ведьма, он, помнится, удивленно заметил: «И почему же ее не держат на цепи?» – словно само наличие ведьмы в округе мешало ему дышать спокойно.
Неудивительно, что у них не вышло дружбы.
– Я ожидала чего-то в этом роде, – вздохнула Аделин и неожиданно подумала, что этот Бастиан держится так, что они могут подружиться. Мысль об этом удивила и испугала ее. – Его раздражает, что мы вообще тут живем и существуем. Бывают такие люди.
Она умолкла, понимая, что сейчас ее может понести и она вывалит на голову инквизитора все их с Уве беды и несчастья. Кусь перепорхнул на плечо Бастиана с самым невинным видом, потоптался, а потом выдал сразу две вещи: цапнул его за мочку уха и навалил на сюртук столько помета, сколько не всякий слон выложит.
– Ай паразит! – воскликнул Бастиан, зажимая в горсти окровавленное ухо.
Сыч взлетел над ними и был таков.
– Кусь! – крикнула Аделин ему вслед, не зная, то ли плакать, то ли смеяться. – Ты хоть иногда стыдишься своих поступков? Бессовестный!
Разумеется, Кусь не откликнулся. Бастиан посмотрел на свои окровавленные пальцы и вдруг рассмеялся, беззаботно и искренне, словно был обычным человеком, а не инквизитором.
– Меня никогда не кусала сова, – весело признался он. – Ну что ж, с почином!
Аделин вздохнула и протянула к нему руку.
– Стойте ровно, я остановлю кровь.
– Я сам виноват, не надо было гладить, – сказал Бастиан, послушно повернув к ней пострадавшее ухо. Плюха помета стекала по его плечу, как аксельбант. – Это он мне отомстил.
«Шла баба по речке, вела быка на нитке, нитка порвалась, кровь унялась. Стану я на камень – кровь моя не капнет. Стану я на кирпич – кровь, запекись!» – Аделин мысленно прочла заговор, дунула на следователя и довольно увидела, что от крови не осталось и следа. Ох уж этот Кусь! Невыносимая, невоспитанная птица!
– Все. А сюртук лучше в чистку, – сказала Аделин и неожиданно для самой себя добавила: – Оставайтесь у нас, служанка все приведет в порядок. Утром будет как новенькое. А сейчас уже поздно…
Ей стало не по себе. Конечно, Бастиан решит, что она пытается его задобрить или хочет как-то подольститься к нему. Стемнело, в домах поселка давно вспыхнули огни, и в небе над ними проступили первые звезды – еще маленькие, робкие. Тьма размыла краски и спрятала шрамы: сейчас перед Аделин стоял самый обычный человек, и она удивленно подумала, что этот человек хороший.
Это было настолько странно и непривычно, что Аделин могла лишь поражаться самой себе.
– Это будет неприлично, – ответил Бастиан. – Не хочу вас компрометировать.
Он снял сюртук, свернул его и добавил:
– У следствия больше нет к вам вопросов, Аделин. Ни вы, ни ваш брат не причастны к убийствам. Доброй ночи.
– Доброй ночи, – прошептала Аделин, и Бастиан пошел по улице в сторону центра поселка: там можно было найти ночного извозчика, который дремал в своем экипаже возле пекарни.
С неба донесся вопль Куся – сыч сделал круг над садом и опустился на хозяйкино плечо с таким видом, словно сделал очень почетное и важное дело, цапнув и обгадив заезжего инквизитора.
– Ты бессовестный, – вздохнула Аделин. – Но я так рада, что ты есть.
Кусь ласково взял ее клювом за мочку уха и ничего не ответил.

Поселок погрузился в сон. Лампы были потушены почти во всех домах, лишь окошки таверны горели призывным золотым светом, и Бастиан подумал, что, может быть, есть смысл зайти туда и оплатить комнату на втором этаже – переночевать и не сбивать ноги по дороге в Инеген. Но ночь была теплой, таинственной, полной запахов цветов и стрекотом насекомых, и Бастиан все-таки решил прогуляться.
Однажды они с отцом ходили на такую вот ночную прогулку – тоже шли из одного городка в другой. Небо, усеянное звездным крошевом, стояло над ними торжественно и высоко, и Бастиан, шагавший рядом с отцом, чувствовал странное томительное волнение: ему казалось, что еще немного, еще несколько шагов по пыльной дороге – и он взлетит. Сейчас Бастиан уже не мог вспомнить, в какой именно городок они брели ночью, но память о той прогулке жила в нем и согревала теплом давно ушедшего лета.
Он покинул поселок и побрел по дороге среди полей. Над высокими стеблями травы стелились тонкие ленты тумана, небо было темно-синим, бархатным, расшитым созвездиями. Бастиан шел и думал об Аделин: должно быть, она уже успокоилась и легла спать. Или стоит у окна, смотрит в ночной сад и видит те же самые звезды, что и он.
Красивая девушка, несчастная девушка. И какая могущественная, матерая ведьма! Она поставила Ангельский щит между братом и Бастианом, а он не увидел его – лишь почувствовал легкое движение воздуха по затылку. Если бы они сошлись в поединке, то Бастиану пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы победить.
Интересно, встречал ли отец таких ведьм? Должно быть, встречал, он был знатоком колдовства и мог одолеть любую нечисть. Бастиан с улыбкой подумал, что рассуждает, как ребенок, для которого отец является кем-то вроде доброго божества.
Собственно, почему бы и нет? Его родной отец был пьяницей, захлебнулся в канаве с перепою. Мать продала его на улицу Чудес, у нее и без Бастиана хватало голодных ртов, а на четверть каруны можно было жить целую неделю. Конечно, человек, который вытащил Бастиана к свету, был для него чудом.
Над полями разнесся долгий надрывный крик. Бастиан остановился, посмотрел по сторонам. Впереди, справа от дороги стояла тихая березовая рощица, легкий ветерок мягко качал серебро листьев. Крик повторился, и Бастиан узнал его: болотная цапля, он однажды слышал в столичном зоосаде, как она горланит. Только откуда бы ей тут взяться?
В следующий миг его ударило – так, что Бастиан отлетел с дороги в высокую траву, – а потом подхватило и подняло над полем. Так ребенок таскает куклу по дому: то за ногу, то за руку, то вообще швырнет в угол – с одной только разницей, что Бастиан не видел, кто на него напал.
Цапля заорала снова. Должно быть, в поселке кто-нибудь проснулся, услышав этот горестный вопль, негромко выругал дрянную птицу и снова уснул, перевернувшись на другой бок. Бастиан раскинул руки в стороны и выбросил два сгустка энергии – один вперед, второй себе за спину. Над полями разнесся стон, полный мучительной боли, и невидимая рука выпустила Бастиана.
Он успел сгруппироваться, покатился по траве и встал на ноги. В пальцах пульсировала сила, готовилась выплеснуться. Бастиан отстраненно подумал, что неизвестный, который проверяет его в деле, подведет все к тому, чтобы обвинить семью Декар. Следователь был в их доме, и на него напали, когда он возвращался в город, потому что он узнал правду и никому не должен о ней рассказать.
Хотя зачем давать ему уйти? Можно ведь расправиться с ним прямо в доме. В любом случае в гибели Бастиана Беренгета будет виновата Аделин…
Третий сверкающий серебром сгусток он бросил наугад – и попал. Над полем стала сгущаться темная тень: когда на нее падал тихий свет стареющей луны, то в клубящихся нитях тьмы вспыхивали золотые отблески. По спине Бастиана прошелся простудный холодок – с такой дрянью ему не приходилось сталкиваться, он лишь читал о ней в отцовских книгах.
Дрянь была заковыристой и непередаваемо злобной: Бастиан чувствовал, как она ненавидит его просто за то, что он есть на свете, что он живой и смеет дышать с ней одним воздухом. Он всмотрелся во тьму так, как учил отец и как потом показывали в академиуме: тень была соткана из множества обрывков посмертной энергии, той, которая наполняет кладбища. Но там она тихая, бесполезная и никому не может навредить. А здесь…
– Не меньше сотни! – воскликнул Бастиан, швырнув еще один сгусток. – Ты собирал их, сплетал, наполнял злобой и ненавистью!
Его ударило по ногам – Бастиан не упал: скользнул в сторону и поднялся. Если бы он падал всякий раз, когда его били на улице Чудес, то от него давно ничего бы не осталось.
Ему казалось, что он слышит смех. Вроде бы издевательский и язвительный, но за ним чувствовался страх. Тьма двинулась к нему, окутала, и Бастиан увидел, как в ней дрожат и переливаются призрачные лица – открываются и закрываются зловонные рты, таращатся серые бельма, клацают зубы. Да, не меньше сотни.
Ну ничего. Сейчас полетите домой.
Бастиан двигался, как балетный танцор, конечно, если бывает балет, в котором танцуют, превратив свои руки и ноги в серебряные факелы. Тьма разлеталась, рвалась на клочья, и энергия бурлила в Бастиане так, что ему хотелось смеяться, а волосы поднимались ледяным ершом. Его подкинуло почти под облака – Бастиан увидел рощицу, поселок, знакомый дом Аделин, в котором не горел свет, – потом еще и еще, но он продолжал танцевать в объятиях тени, он кромсал и рубил ее, и ему было легко.
Земля ударила в ноги. Бастиан нанес последний удар и увидел, как разрозненные нити прежде целого полотна расплываются серым туманом. Вот и все.
Какое-то время он просто стоял, выравнивая дыхание. Ночь теперь казалась прохладной, на звездное крошево было больно смотреть – острые лучики звезд ранили уставшие глаза. Откуда-то донесся обрывок тихого разговора: Бастиан знал, что так бывает. Иногда ночью слышишь чьи-то слова, но рядом никого нет.
Это земля шепчет о том, что узнала.
Потом он рухнул в траву, перевернулся на спину и стал смотреть, как стареющая луна неторопливо плывет по небу. Убийца берет в расчет лунные ритмы, значит, у них еще есть время. Может, он считает себя оборотнем или вампиром? Хотя если бы вампир, то было бы меньше крови…
Нет, надо просто отдохнуть и полежать. Так всегда бывает после большой и серьезной работы, надо просто отдышаться и идти дальше. Выровнять дыхание, успокоить сердце, которое, кажется, стучит уже не в груди, а в глотке, готовясь выпрыгнуть. Бастиан приподнялся на локте: куда, интересно, улетел его сюртук, загаженный Кусем?
Стоило вспомнить о сыче, как Бастиан увидел маленькую серую тень, что проплыла над дорогой. Кусь опустился в траву, распушился, потоптался на примятых стебельках и оценивающе посмотрел на Бастиана, словно прикидывал: позвать на помощь или сожрать наглеца сырым и без соли?
– Такой маленький и такой свирепый. – Бастиан не мог не улыбнуться. – Ну что ты, Кусь, так суров?
«Я же тебя не обижаю», – хотел было добавить он, но земля мягко поплыла под ним, и Бастиан снова опустился на траву.
Кусь взлетел над дорогой и, энергично взмахивая крыльями, направился к поселку.

– Тихо, тихо, – сказала Аделин.
Бастиан дернулся всем телом, оттолкнул ее руку, и она поймала его запястье и осторожно, но крепко прижала к кровати.
Нет, он, конечно, не истечет кровью, но рассеченную на лбу кожу лучше залечить. И так писаный красавец, куда уж больше. Аделин провела по лбу следователя кончиками пальцев, спаивая края раны, и подумала: хорошо, что все случилось ночью. Никто не узнает о том, что на господина Бастиана Беренгета, который приехал аж из самой столицы ловить душегуба, напали, когда он возвращался с допроса из дома Декар.
Кто напал? Известное дело, ведьма. Кому же еще тут нападать, особенно ночью? А раз так, то почему бы не устроить традиционную народную забаву: сожжение колдуньи – да еще и ее безумного братца поставить рядом.
И господин Арно не поможет со всей своей дружбой. Хорошо, если дровишек не подложит. Аделин никогда не обольщалась насчет чужих чувств. Тебе могут улыбаться в лицо и держать топор за спиной.
Никто не поможет.
Вскоре от свежей раны не осталось и следа. Бастиан улыбнулся сквозь сон. Аделин дотронулась до яремной ямки, определяя его уровень: слаб. Очень слаб, истратил почти все силы, но оклемается уже к утру. На него напали врасплох, он оборонялся и победил.
Не потому ли сегодня так кричали цапли? Она слышала их вопли сквозь сон, так, должно быть, кричат неупокоенные души, падая в ад осенними листьями.
– Миледи?
Мари заглянула в гостевую комнату с подносом в руках. Аделин кивнула: чай на травах, отличная вещь. Пригодится и ей, и ее неожиданному гостю.
…Кусь влетел в открытое окно, сел на столбик ее кровати и принялся голосить, приплясывать и пушить перья так, что сразу стало ясно: где-то случилась беда. Аделин торопливо оделась, подняла слуг, которые ни при каких обстоятельствах не расскажут о том, что случилось, и они отправились за сычом.
Бастиан лежал в траве у дороги, и Аделин, увидев его, сокрушенно подумала: убит, все кончено. Потом она увидела, как от тела инквизитора поднимаются мелкие бледно-голубые искорки – верный знак магического истощения, и вздохнула с облегчением. Жив, просто измотан. Оставалось надеяться, что он не обвинит в нападении ведьму, когда опомнится…
Аделин налила чаю и дотронулась до плеча Бастиана. Тот вздохнул, открыл глаза и усмехнулся – и Аделин невольно заметила, что у него очень приятная, располагающая улыбка.
– Я все-таки у вас в гостях? – уточнил он.
Кусь, который оккупировал столбик его кровати, презрительно вскрикнул и вздыбил перья, словно хотел сказать, что надо было не звать на помощь, а пообедать от души. И что они прекрасно обойдутся без таких неприятных гостей, которых еще надо ставить на ноги, о да!
Аделин кивнула и, сев на край кровати, показала Бастиану чашку.
– Чай на травах. Помогает восстановить силы. Кто на вас напал?
На мгновение все в ней замерло, когда она подумала, что Бастиан может ответить: вы и сами знаете. Это ваших рук дело, чьих же еще? Кто тут ведьма, я, что ли? Но следователь приподнялся, устроился поудобнее и, взяв чашку с чаем, ответил:
– Знаете, что такое некроморф?
«Господи боже», – только и смогла подумать Аделин. Кивнула.
– Минимум сотня посмертных оттисков, – со сдержанной гордостью сообщил Бастиан, сделав глоток. – Я отбился, но он меня помотал, конечно.
Он покосился в сторону Куся, который старательно делал вид, что не имеет отношения к происходящему, и добавил невероятно уважительным тоном:
– Этот строгий господин очень помог.
Строгий господин сыч посмотрел на него со всем возможным презрением, словно хотел сказать: даже и не думай ко мне ластиться, я все равно тебя ненавижу и убью, вот только отдохну немножко. Аделин улыбнулась и призналась:
– Я испугалась за вас.
Уродливое лицо Бастиана дрогнуло, словно ее слова согрели его. Может быть, в мире не было никого, кто переживал бы о нем.
Аделин сказала себе, что незачем врать: она волновалась не о возможной смерти инквизитора, а о последствиях этой смерти лично для нее и Уве. Бастиан, должно быть, это понимал, потому что улыбнулся и невозмутимо сказал:
– Не стоило, Аделин, я и не с таким справлялся. Но наши дела плохи.
Аделин невольно отметила это «наши дела», и ей в очередной раз стало не по себе.
– В чем именно плохи? – спросила она.
– Вы знаете, что такое стихийный маг? – уточнил Бастиан. Аделин неопределенно пожала плечами, и он продолжал: – Он живет, как обычный человек. Его невозможно как-то выявить. Но иногда его внутреннее напряжение нарастает настолько, что случается взрыв, и тогда он может творить магию.
Он задумчиво посмотрел в чашку, и Аделин долила чаю. Сейчас, в приглушенном свете лампы, лицо Бастиана было почти обычным. Сильный молодой мужчина в ее доме – Аделин никогда не думала об этом. Ее боялись, несмотря на отцовское наследство – даже деньги на счету не сделали ее завидной невестой.
А Бастиан не боялся. И не презирал, как положено инквизитору. Это было непривычно и странно.
Это было одновременно неправильно и правильно. И Аделин не знала, что обо всем этом думать.
– Судя по тому, как перерезано горло жертв, по краям раны… – Бастиан вдруг кашлянул, словно понял, что эти речи не для ушей леди. – В общем, все мы думали, что это стихийный маг. Но стихийный маг не способен выловить вымрака и направить его на жертву. И создать некроморфа тоже. У нас тут, скажем так, хорошо обученный специалист, который маскируется под стихийника.
– Вымрак? – переспросила Аделин. – Вы сказали, вымрак?
Вспомнилась старая книжка сказок: отец спрятал ее, чтобы дети не просыпались от кошмаров, но Аделин все равно сумела найти ее и прочесть, дрожа и замирая от сладкого мучительного ужаса. вымрак был на одной из последних страниц: рисунок был таким впечатляющим, что она едва не обмочила постель от страха.
– Именно, – кивнул Бастиан и с отменным равнодушием, так, словно речь шла о чем-то вроде комара, сообщил: – Напал на меня в поезде, я убил его.
Убил вымрака. Силен инквизитор, ничего не скажешь. И говорит об этом с легкостью светского болтуна. Хотя, возможно, просто красуется – почему бы и нет?
«Почему бы да?» – мрачно осадила себя Аделин. Отменная из них получится парочка: уродливый инквизитор и ведьма Западных пустошей. Хоть сейчас в роман.
Она напомнила себе, что еще вечером боялась его до дрожи в коленях. Да и сейчас боится – просто старательно прячет свой страх, не давая ему высовывать носа из-за глупых мыслей.
– Потрясающе, – призналась Аделин. – Никогда не слышала, что кто-то может убить вымрака.
– И некроморфа в тот же день, – улыбнулся Бастиан. – Это было… я бы сказал, относительно легко. Как на учениях, когда знаешь, куда бить и как двигаться.
– Вас проверяли, – сказала Аделин. – И у нас намного больше проблем, чем казалось сначала.
Она поймала себя на том, что сказала «у нас», и поняла, что не знает, что об этом думать и как к этому относиться.
– Верно, – кивнул Бастиан. – В Инегене живет незарегистрированный маг, который убивает невинных дев с учетом лунного цикла, если судить по приступам вашего брата.
Он замолчал и какое-то время испытующе смотрел на Аделин. Она механически отставила поднос с чайником на прикроватный столик и негромко спросила:
– Что-то не так, господин Беренгет?
– Не бойтесь, – мягко сказал Бастиан. – Ни меня, ни его. Я чувствую ваш страх, вы задавили его и загнали глубоко в душу. Но он есть, вот я и говорю: не бойтесь.
Бояться? Да он слаб, как цыпленок! Аделин могла бы уничтожить его, не отрываясь от чашки чая!
Но она лишь ответила:
– Я постараюсь, Бастиан. Правда постараюсь.

Сюртук Бастиана был идеально вычищен и высушен – висел на вешалке вместе с остальной, старательно отутюженной одеждой. Бастиан проснулся рано утром, еще даже не развиднелось, поднялся с кровати и принялся одеваться, без суетливости, но быстро.
Ему казалось, что он сбегает после любовного свидания, оставляя спящую девушку – сам не зная почему. Такой, наверно, была обстановка: тихая сумеречная комната, первые рассветные лучи, еще робкие и несмелые, легкая птичья трель за окном. Куда идти в такую рань? Конечно, возвращаться после свидания, чтобы никто не заметил и красавица не была бы скомпрометирована.
Бастиан спустился на первый этаж. Дом спал в тихо угасающем свете ламп. Даже на кухне еще не звенела посуда. Выйдя на крыльцо, Бастиан поежился от утреннего холодка и зашагал по дорожке к воротам.
Вчера он приехал в Инеген, победил вымрака и некроморфа и познакомился с Аделин. Красивая, упрямая, несчастная девушка, привязанная к больному брату чувством долга и любовью. И есть кто-то, кто ее ненавидит, – иначе на Бастиана не напали бы, когда он возвращался из ее дома.
Значит, за ним следили. Бастиан представил, как убийца сейчас сидит перед зеркалом или водит пальцами в чаше с водой и смотрит, как он идет по улице. За воротами одного из домов лениво взбрехнула собака, откуда-то донесся женский голос. Поселок потихоньку просыпался. Бастиан прошел по одной улице, потом по другой и увидел молодого мужчину, который неспешно брел навстречу.
Он не сразу узнал Уве. Вчера это был совершенно больной человек, разбитый недугом. Сейчас по улице шел молодой щеголь, похожий на запоздавшего гуляку, в котором не было ни следа болезни. Увидев Бастиана, Уве приподнял шляпу и сказал:
– Доброе утро, господин Беренгет! Как себя чувствуете?
Бастиан посмотрел по сторонам и не заметил тех слуг, которые приглядывали за Уве. Тонкое неприятное чувство принялось точить его.
– Доброе утро, господин Декар, прекрасно, – невозмутимо ответил он. – Гуляете?
Лицо Уве тотчас же стало виноватым, словно он понял, чем может обернуться его утренняя прогулка для Аделин.
– Гуляю, да, – вздохнул он. – И буду очень вам признателен, если вы не расскажете об этом сестре. Она будет переживать. Надеюсь, что успею вернуться до того, как она проснется и обнаружит, что я пропал.
Бастиан понимающе кивнул. Какой-нибудь страж порядка обязательно взял бы с Уве денежную компенсацию за молчание.
– И давно вы так гуляете? – спросил он.
Уве усмехнулся. Бастиан осторожно прикоснулся к светящимся нитям над его головой, как учил отец, и убедился: молодой человек совершенно здоров и разумен. Сумасшествие, которое вызывала большая луна, пока спало – глубоко-глубоко, не докопаешься.
– Пару раз в неделю, – признался Уве. – Хочется иногда почувствовать себя нормальным. Не скотиной, которую водят пастухи, а живым человеком. Выйти за забор, скажем так.
– Понимаю вас, – кивнул Бастиан и вдруг сказал: – Если хотите мне о чем-то рассказать, господин Декар, то сейчас самое время.
В конце улицы показался пузатый господин в домашнем халате: вышел на крылечко, зевнул, почесывая брюхо, и ушел в дом. Издалека донеслось гоготание гусей. Уве вздохнул.
– Мы встречались с Адайн, – произнес он, и Бастиан понимающе кивнул. Именно этого он и ожидал. – Сестра опекает меня, но медицинский совет не запрещает мне жениться при условии отказа от потомства. Ну а для любви… для нее не нужны никакие советы и разрешения, вы понимаете. И мы полюбили друг друга. Адайн… – Уве вздохнул и запрокинул голову к утреннему небу. – Она была удивительная. Она видела во мне человека.
Слушая рассказ о чужой любви, Бастиан неожиданно почувствовал осторожное дуновение ветра по лицу, словно невидимые пальцы пробежались по его шрамам. Он вспомнил, как вчера Аделин дотронулась до его лица, прикоснулась к груди – кожа до сих пор хранила тепло ее рук.
«Я влюбляюсь, – мысленно усмехнулся Бастиан и тотчас же осадил себя: – Не стоит этого делать».
Ни одна ведьма не ответит согласием инквизитору и не поверит в искренность его чувств. Так что не стоит мучить Аделин и мучиться самому.
– Вы просили ее руки? – уточнил он. Уве кивнул и нахмурился.
– Папаша Сили мне отказал, разумеется, – ответил он, и они неторопливо побрели к центру поселка – там уже вовсю работали печи и плиты таверны, и парни в белых рубашках и форменных фартуках выставляли подносы со свежей сдобой. – Поэтому ее так спешно обручили с этим Дасти.
– Она была не в восторге от обручения, – предположил Бастиан. Завидный жених для Адайн не был завидным.
Уве снова кивнул.
– Я, конечно, не могу быть объективным, вы и сами видите, – произнес он. – Но он очень неприятный тип. Заносчивая дрянь, которая думает только о выгоде. Золотые каруны в глазах, и ничего больше.
Уве осекся и слепо дотронулся до лица. Бастиан подумал, каких это требует сил: не подавать виду, молчать, не сметь скорбеть. Знать, что какая-то тварь перерезала горло твоей возлюбленной, – и даже не иметь возможности ее оплакать.
Гален держался по-другому. То, что Бастиан принял за глубоко скрытые чувства, было, скорее всего, досадой – у него посмели отнять собственность и пока не ответили за это.
– Соболезную, господин Декар, – искренне сказал Бастиан. – Мне очень жаль. Вы ведь шли с кладбища?
Уве посмотрел на него так, словно наконец-то понял, что со столичным следователем можно быть до конца откровенным.
– Две вещи, господин Беренгет, – негромко произнес он. – Убийца – местный житель. Не приезжий. Знаете, как я догадался?
– Как же? – поинтересовался Бастиан.
– Все девушки его знали. Все пошли за ним по собственной воле, без страха. Если бы они испугались, то подняли бы шум. В наших краях так всех учат: если что-то не так – вопи как чумной.
Бастиан кивнул. Ничего удивительного в принципе. В таких городках и поселках все друг друга знают. И девушки пошли с убийцей как с хорошим знакомым.
– Логично, – ответил он и вдруг добавил: – Но они могли пойти и с незнакомцем. Знаете, в столице был маньяк два года назад. Господин самой благородной наружности, с рукой на перевязи, который никак не мог открыть дверь и просил о помощи добрую девушку. Девушка помогала, потом ее никто не видел живой. По собственной воле можно пойти с ребенком, который потерял родителей и плачет. С больным стариком. С женщиной, которая похожа на твою няню и несет тяжелую корзинку.
Уве постучал пальцами по виску, отгоняя нечистого.
– Какой только дряни нет на свете, – сокрушенно произнес он, – а ведь чудовищем назовут меня. И вас.
Они обменялись теми взглядами, которые бывают тогда, когда люди проникают друг другу в души и понимают до конца.
– А вторая вещь? – поинтересовался Бастиан, напомнив себе, что надо будет зайти к господину Арно и отправить запросы в соседние округа. Вдруг там тоже были девушки, которые сперва помогали кому-то открыть дверь, а потом умирали с перерезанным горлом.
Уве едва заметно нахмурился, словно ему было неприятно говорить, но он не собирался молчать.
– А вторая в том, что моя сестра замечательная девушка, господин Беренгет. И если вы разобьете ей сердце, то я разобью вам голову. Если вас интересует необременительный романчик, то поищите кого-то другого.
Это было сказано настолько серьезно, что Бастиан с трудом сдержал улыбку. Хорошо, что Аделин не одна – с таким защитником ей некого бояться, хотя она и не подозревает об этом.
Впрочем, брат так и должен себя вести.
– Посмотрите на меня внимательно, господин Декар. – Бастиан все-таки улыбнулся и обвел пальцем круг в воздухе возле лица. – Не с моей физиономией разбивать сердца, это уж точно.
Уве по-прежнему смотрел серьезно. Как все было бы хорошо и правильно, не будь он оборотнем, – обожал бы сестру, гонял ее поклонников и порыкивал на молодых людей с букетами, которые толпились бы возле дома: только попробуйте ее обидеть! Уж я вам покажу! Пущу клочки по закоулочкам!
– Я же вижу, как вы на нее смотрите, – ответил Уве.
– И как же? – осведомился Бастиан, подозревая, что со стороны выглядел нелепо.
– Я так смотрел на Адайн, – отрывисто сказал Уве. – И это ничем хорошим не кончилось. Я даже не был на ее похоронах, не смог проститься…
– Ну вы-то здесь точно ни при чем, – сказал Бастиан и, услышав шум и голоса, обернулся: к ним быстрым шагом шли знакомые парни – они вчера ночью несли Бастиана в дом Декар, он видел над собой их сосредоточенные лица. – Это по вашу душу, кажется?
Уве устало вздохнул. Поднял руку, приветствуя парней.
– Будет мне взбучка… Одним словом, я вас предупредил, Бастиан. Надеюсь, мы поняли друг друга?
– Разумеется, – серьезно кивнул Бастиан, подумав, что заступаться за сестру было для Уве очень важной частью нормальной жизни. В эту минуту он был человеком, а не скотиной на веревочке, которую пастухи ведут туда, куда им надо, и пасут там, где приказано.
– Милорд, ну наконец-то! – воскликнул один из пастухов. – Миледи очень расстроена из-за вас! Идемте скорее!
Уве вновь вздохнул и, кивнув Бастиану на прощанье, послушно подался за слугами.
На мгновение Бастиану показалось, что он видит прозрачные наручники на узких запястьях оборотня.

Господин Арно начинал рабочий день с первыми петухами, когда Бастиан вошел в участок, то полицмейстер сидел за столом, склонившись над документами, и прозрачный стеклянный кофейник рядом с ним был почти пуст. Завтрак, который доставили из ресторана, был, впрочем, не тронут.
– Доброе утро! – сказал Бастиан. – Рано же встают в Инегене!
Полицмейстер только рукой махнул.
– Мое семейство всегда спит до полудня. А я сюда так… подальше от Медведихи. Всегда рано прихожу и поздно ухожу.
– Медведиха? – удивился Бастиан. – Это кто?
Он сел на свободный стул, и полицмейстер открыл тумбу и извлек чистый стакан и бутылку хорошего коньяка – Бастиан даже удивился ему в такой глуши и в такую рань. Господин Арно вопросительно посмотрел на него, Бастиан отрицательно качнул головой, и полицмейстер убрал коньяк.
– Это моя драгоценная супруга, – сообщил он.
– Отчего же Медведиха?
– А, случилась история прямо для героической баллады. Она когда еще в девушках была, пошла с подругами в лес, ну и вышли на медведицу с медвежатами. А медведица взяла, да и бросилась на них. Ну моя Этиль и дала ей кулаком промеж глаз.
Бастиан рассмеялся.
– И что же потом?
– Ну что потом, осиротели медвежата.
Да, жена полицмейстера была выдающаяся особа, ничего не скажешь. Такой и правда лучше лишний раз не попадаться на глаза.
– Сколько в Инегене и окрестностях зарегистрированных магов и ведьм? – осведомился Бастиан.
– Госпожа Аделин Декар единственная ведьма, – ответил полицмейстер. – Был еще милорд Дансени, но он уехал в Лекию полтора года назад. Променял наши болота на белый песок и море. Все, больше никого нет.
– Гален Дасти считает, что вы ухлестываете за госпожой Декар, – сообщил Бастиан, глядя полицмейстеру в лицо. – Всячески обхаживаете ее, выгораживаете. Послушать его, так прямо скрываете от правосудия.
Господин Арно сперва побледнел, потом к его впалым щекам прилил сердитый румянец – кажется, сама мысль о том, что он способен на что-то противозаконное, была для него отвратительной.
– Ничего подобного! – возмущенно воскликнул он. – У меня младший сын неженатый. Всё пытаюсь их свести, но госпожа Декар в этом плане непробиваема. Подождите, вы сказали Дасти?
Бастиан кивнул. Нет, все-таки ни следа любовных чувств. Для этого благородный полицмейстер слишком сильно уважал свою Этиль, которая убивает медведиц с одного удара.
– Да, вчера имел удовольствие побеседовать с ним, – признался Бастиан. – Он уверен, что в убийствах виновен Уве Декар.
Полицмейстер только рукой махнул.
– Вы его видели? Он комара не может убить. Девица Сили ему нравилась, он даже пытался свататься, ну и Гален ревнует, я думаю. Тем более что дурачок нравился ей намного больше.
Значит, горожане в курсе этой несчастной любви. Впрочем, неудивительно: сватовство местного богатого дурачка – это лакомая тема для бесед и пересудов.
– А сам Дасти?
– Исключено, – твердо сказал полицмейстер. – Я проверял его, у него алиби. Не выходил из конторы – они готовят переиздание Всемирной энциклопедии. Тысяча предзаказов в первый день, там все работали не поднимая головы. Его видели несколько десятков человек. Только знаете, господин Беренгет, я уж вас по-простому попрошу. Медведихе про его подозрения – ни слова. Уж будьте так любезны.
Бастиан рассмеялся и кивнул.
– Прибьет меня? Гонцу с плохими вестями всегда отрубали голову.
– И вас прибьет, и меня, и Дасти, – вздохнул полицмейстер. – Так что вы уж молчите, пожалуйста. Во избежание, как говорится.
Некоторое время они молчали, потом Бастиан спросил:
– Как у вас в отделении обстоят дела с артефактами? Мне нужен Следовик.
Полицмейстер поднялся из-за стола и пошел к сейфу в углу. Бархатный футляр с артефактами он извлек настолько осторожно, словно они могли взорваться в его руках от дуновения ветра. Когда темно-красная крышка открылась с негромким щелчком, и Бастиан заглянул в глубокие гнезда с серебряными пластинками, то подумал, что для провинциального города это и правда богатство.
Он аккуратно извлек пластинку Следовика, за которой потянулись слизистые нити густой подзаряжающей жидкости, тщательно обтер носовым платком и уточнил:
– Вы с ним работали?
– Да, лично, – с достоинством кивнул Арно. – Ездил на курсы в столицу, специальные, по работе с артефактами. Окончил с отличием. Но увы, никаких следов не нашел. Все просто обрывалось в тот момент, когда я видел оттиск: появился призрак, и вот его уже нет. И не появляется, как ты не бейся. Может быть, у вас получится, у вас опыта побольше. Еще не поздно?
– Нет, – ответил Бастиан и сжал артефакт в ладони. – Попробую что-нибудь выцепить.
Он вооружился личной картой полицмейстера, на которой разноцветные карандаши прочертили дороги всех жертв в день пропажи, восстановленные по рассказам свидетелей. Незадолго до своей смерти Жаклин Гетт, вторая погибшая девушка, пухленькая любительница сладкого, вышла из кондитерской, что через два дома от полицейского участка – что ж, оттуда и начнем.
Бастиан вышел на улицу и некоторое время стоял, делая глубокие вдохи и спокойные выдохи, чтобы настроиться на волну артефакта. Потом он пошел в сторону красно-белых зонтиков над столиками у кондитерской – из дверей выходили беспечные барышни, официанты несли подносы с разноцветными пирожными, жизнь шла своим чередом. Не важно, кого там убили, мы-то еще живы, ну и будем жить в свое удовольствие.
Призрак Жаклин, серебристо-серый, выплыл из дверей кондитерской, и Бастиан почувствовал, как холодеет затылок. Девушка держала в руках полосатый пакетик со сластями, на цветок в ее легкой шляпке опустилась бабочка. Лето, солнце, тепло – Жаклин наслаждалась ими, и улыбка на ее губах была кокетливой и чуть смущенной.
Призрак поплыл по дороге, и Бастиан пошел за ним. Со стороны казалось, что столичный следователь просто прогуливается в такое приятное летнее утро. Вот тень Жаклин замерла возле модной лавки – девушка с искренним интересом рассматривала дорогие кружевные зонтики, даже вынула было кошелек из сумочки, но потом передумала и пошла дальше. А вот кто-то окликнул ее: Жаклин обернулась и улыбнулась.
Бастиан увидел размытую тень: экипаж, открытая дверь и приглашающе протянутая рука. Он прищурился, всмотрелся – над рукой мягко проплывали бледно-сиреневые искры: человек в экипаже был магом, творил заклинание Тихого сна. И оно погрузило несчастную Жаклин в такой сон, сделав покорной куколкой, которая послушно села в экипаж.
«Да, он не стихийный маг. Ни один стихийник не осилит Тихий сон», – подумал Бастиан, и призраки рассеялись. Понимая, что его будут отслеживать артефактами, убийца бросил заклинание, которое сделало и его, и экипаж невидимыми. Жаклин бесследно исчезла, чтобы вернуться уже мертвой.
Бастиан постоял на тротуаре – ладонь с артефактом была мокрой от пота. Это был Порошок ищейки, вот что. Заклинание, которое бросил убийца, не позволило господину Арно увидеть и тех крох, что открылись Бастиану. Он посмотрел в карту: ага, путь Тины Эквели, третьей жертвы, обрывался почти у площади, возле библиотеки. Совсем рядом.
Он пошел туда, вспоминая записи в своих бумагах: Тина Эквели была смуглой черноволосой девушкой той знойной южной красоты, которая так редка в этих краях. Училась пению в столице, отец давал за ней просто колоссальное приданое, но Тина была очень придирчива в выборе женихов, словно ждала как минимум принца.
Ее призрак выплыл из переулка и скользнул к библиотеке: угрюмому старинному зданию из темного камня с окошками-бойницами. Тина шла упругим ровным шагом, смотрела по сторонам с торжеством красавицы, которая прекрасно осознает свою красоту и ее влияние на людей. И снова: размазанная тень экипажа, протянутая рука с сиреневыми искрами над ладонью – и Тина делается мягкой, послушной и доверчивой, опирается на эту руку и с невероятным изяществом садится в экипаж.
И для нее все заканчивается.
Бастиан не сразу понял, что перед ним не призраки – это действительно экипаж с сутулым возницей в темно-сером сюртуке и шляпе, низко надвинутой на глаза, открытая дверь и рука, протянутая к девушке. Аделин оперлась на нее, подхватив подол платья, и уже поставила ногу на ступеньку. Лошадь фыркнула, переступая с ноги на ногу – обычная лошадка, серая в яблоках.
Бастиан бросился к экипажу так, как никогда не бегал. Схватив Аделин за локоть, он выдернул ее из экипажа с такой силой, что они оба едва не покатились по мостовой. Немолодой мужчина с совершенно добропорядочной наружностью учителя или доктора удивленно воскликнул:
– Молодой человек! Что вы себе позво…
Потом он всмотрелся в Бастиана и осекся: от неожиданности его лицо обрело какое-то ошеломленное выражение. Но в следующий миг на Бастиана уже направили пистолет: старенький, в дрожащей руке он производил скорее комическое, чем угрожающее впечатление.
– Отойдите от нее! – грозно приказал владелец экипажа, спрыгнув на мостовую. – Немедленно!
Аделин дернула рукой, пытаясь освободиться – Бастиан не сразу смог разжать пальцы. Он сделал шаг в сторону и вынул из кармана золотой жетон следователя.
– Вы с ума сошли, господин Беренгет? – В голосе Аделин было столько льда, что хватило бы на все погреба страны.
– Кто это? – спросил Бастиан, понимая, что устроил светский скандал, пытаясь спасти девушке жизнь.
Владелец экипажа всмотрелся в жетон, нахмурился и нехотя опустил пистолет.
– Доктор Вильгельм Холле, к вашим услугам, – сухо представился он.
– Бастиан Беренгет, следователь, – сказал Бастиан и обернулся к Аделин. Живая и здоровая, она смотрела на него с таким гневом, что казалось, будто над ней вот-вот засверкают молнии. – Все в порядке?
– Было до того, как вы чуть мне руку не сломали, – выдохнула она, и Бастиану показалось, что у него волосы на голове задымились от ее ярости. – Что происходит, господин Беренгет?
Он подбросил на ладони артефакт, который не потерял разве что чудом, и сухим официальным тоном ответил:
– Следственные мероприятия. Все убитые девушки сели в один и тот же экипаж. Я увидел вас, решил остановить. Приношу свои извинения.
Доктор Холле убрал пистолет и сообщил:
– Да, полиция изучала все экипажи в городе, в том числе и мой. Ничего не нашли. Да уж, господин Беренгет, напугали вы меня.
Бастиану стало стыдно. Не для возраста доктора Холле такие потрясения.
«В общем-то простая вещь, – подумал он. – Девушка улыбается знакомому, садится в его экипаж – и никто не обращает на это внимания. Никто ничего не замечает, и убийца спокойно увозит жертву туда, где ему не помешают».
– Еще раз прошу прощения, – сказал Бастиан и, обернувшись к Аделин, спросил: – Куда вы сейчас?
– Домой, – ответила девушка. – Доктор Холле едет в поселок к пациенту, может проводить.
– Задержитесь, пожалуйста, – потребовал Бастиан тем тоном, который отбивает всякое желание спорить. Нет, он определенно выглядит дураком, невесть чем набитым!
Доктор Холле понимающе кивнул, и вскоре его экипаж скрылся из виду. Аделин покачивала маленькую сумочку так, словно примеривалась, как бы посильнее ударить Бастиана по голове.
– Знаете, как работать с артефактами? – спросил Бастиан, стараясь держаться холодно и равнодушно. Нет, но если бы это действительно был убийца? Впрочем, его интересуют невинные девушки, а Бастиану почему-то казалось, что Аделин успела познать любовные радости. Было в ее взгляде что-то такое – острое, опытное, знающее.
– В теории, – прежним ледяным тоном ответила Аделин. – Я не училась с ними работать.
Бастиан понимающе кивнул.
– Заклинание Острого глаза знаете?
– Читала, но не отрабатывала. – Теперь за гневом проявился интерес, и Бастиан ему обрадовался. – Могу посоветовать Зоркое сердце, почти такое же, но зачем оно вам?
Бастиан снова показал ей артефакт и объяснил:
– Это Следовик. Я пытаюсь увидеть, кто забирал девушек, но пока он показывает лишь размытый набросок. Будем работать в паре, вы усилите и меня, и артефакт. Возможно, что-то получится.
Аделин кивнула и с готовностью ответила:
– Да, хорошо. Что я должна делать?
Бастиан протянул ей ладонь с артефактом и сказал:
– Возьмите меня за руку. Давайте попробуем.

Глава 3
Золотой лев

От руки инквизитора шел холод – полз по кисти Аделин, поднимался выше, к локтю, и вскоре ей стало казаться, что левую руку парализовало, а над кожей медленно кружат растрепанные снежные хлопья. Она больше не чувствовала ничего, кроме холода, густого и жестокого, в самой глубине которого таилось пламя.
– Я просто садилась в экипаж, – негромко сказала Аделин, пытаясь не показать, насколько она признательна этому некрасивому человеку. Никто никогда не пытался защитить ее, пусть даже и от надуманной угрозы. А он сразу же бросился на выручку и не подумал, что может выглядеть нелепо и смешно. – К старому другу моего отца, тому, кто всегда помогал нашей семье, который лечит Уве. Он принял нас обоих, когда мы родились.
Бастиан посмотрел на нее и нахмурился с какой-то привычной уже усталостью.
– Практически на моих глазах две девушки сделали то же самое. Просто сели в чей-то экипаж, – неохотно ответил он. – И тут я вижу, что вы тоже куда-то усаживаетесь с таким видом, словно там вас ждет мешок золота, не меньше. Или принц.
– Сделали то, что велел вам долг? – спросила Аделин, чувствуя, как в ней против воли поднимается то желание протестовать и сопротивляться, которое всегда охватывает ведьму в присутствии инквизитора.
Не надо обольщаться мнимой дружбой. Ни один инквизитор никогда не забудет, что перед ним ведьма, как бы мило они ни общались до этого. Нужно просто быть спокойной и готовой к услугам – глядишь, все и обойдется.
Ей показалось, что рубцы на лице Бастиана налились красным.
– Будем считать, что так, – мрачно произнес следователь и встряхнул карту. – Перед тем, как пропасть, Вера Левек была на Третьей лесной улице.
Аделин вспомнила Веру – хорошая была девушка. Худенькая блондинка, пятая дочь в семействе, она шила мягкие игрушки и продавала на благотворительном аукционе: выручка шла на нужды нищенствующих людей с окраины. Когда ее отпевали, то возле церкви собралась толпа женщин и детей, и плакали они совершенно искренне.
– Это вон там, – указала Аделин, и они быстрым шагом двинулись через площадь мимо памятника Георгу. Третья лесная улица заканчивалась парком, который постепенно переходил в лес – там частенько видели зайцев и лис, забредавших из чащи. Когда-то давно, еще в детстве, отец привозил сюда Аделин и Уве – они катались на каруселях, объедались ягодным мороженым и играли с другими детьми; Аделин до сих пор с теплом вспоминала эти прогулки.
– Задумались? – спросил Бастиан. Аделин встрепенулась и тотчас же заметила, какими взглядами городские кумушки провожают столичного гостя. Любопытство, сочувствие, брезгливость и корысть: интересно, богат ли этот господин? Если действительно богат, а не просто красуется, то не важно, какое у него лицо – надо брать в оборот и вести к алтарю, пока не опередили более проворные.
– Вспомнила, как мы гуляли здесь с отцом, – сказала она и вдруг призналась: – Я незаконнорожденная вообще-то. Но он меня признал и никак не отделял.
– Полагаю, он был хорошим человеком, – уважительно откликнулся Бастиан.
– Да, – кивнула Аделин. – Хорошим.
Она уже давно не чувствовала левую руку – заледеневшую, неподвижную. Они подошли к воротам парка, и Бастиан произнес:
– Давайте ваше Зоркое сердце.
Аделин прикрыла глаза, в очередной раз подумав, что отец всегда предостерегал ее от занятий магией. Потом он примирился с ними: ну вот такая родилась дочь, ничего не поделаешь, но они никогда ему не нравились. Разве что только тогда, когда смогли помочь Уве.
Она не любила заклинание Зоркого сердца: оно обостряло чувства, делая мир насыщенным и ярким, но потом оборачивалось почти сутками слабости и тошноты – тогда Аделин могла лишь лежать в постели, смотреть, как над ней крутится потолок, и надеяться, что выкарабкается.
Когда последнее слово заклинания сорвалось и упало под ноги, то мир на мгновение поблек, а затем вспыхнул, наливаясь красками, запахами, звуками. Космея и ирисы на газонах вспыхнули языками сиреневого и розового пламени, сладкий аромат духов проходящей барышни опалил ноздри, и Аделин испугалась, что сейчас упадет.
Она не упала – ее на ладонь приподняло над гравием дорожки. Бастиан стиснул ее руку, серебряная пластинка артефакта впилась в ладонь, и Аделин мягко опустилась на землю. В висках пульсировала кровь, дыхание сбивалось, по коже бежали лепестки пламени, и их срывало ветром и превращало в аккорды.
«Я умираю, – подумала Аделин с восторгом и болью. – Нет… я живу!»
Потом наваждение схлынуло – в ноздрях остался соленый запах невидимого моря, в ушах остывали слова заклинания. Бастиан по-прежнему держал Аделин за руку, но теперь от его пальцев разбегались волны тепла, которые заставляли замирать – так жертва замирает перед охотником – и в то же время приказывали сердцу стучать быстрее, а груди дышать глубже.
Аделин сделалось жарко и неловко.
– Уже работали в паре? – спросил Бастиан. Вот, значит, что это такое: работа в паре…
– Нет, – выдохнула Аделин. Ей казалось, что она сейчас упадет или снова взлетит. Хотя она не взлетала, конечно, ей это привиделось. Так ведьмам видится, что они летают после хорошей порции бакугарских грибов.
– Очень быстро освоились, – похвалил Бастиан и объяснил: – Мы сейчас соединены в единую сеть. Давайте посмотрим, что было с Верой.
Аделин смогла лишь кивнуть.
В тот же миг она увидела привидение: Вера, живая и здоровая Вера, шла мимо парка в сторону церквушки Святой Алатины, и следователь удивленно воскликнул:
– Надо же! Цветное…
Похоже, призраки раньше были серыми тенями. Аделин смотрела, не в силах отвести взгляд. Пусть хоть так, с артефактом, который усилила ее магия, но добрая хорошая девушка сейчас была живой. Вот рядом с ней остановился экипаж – черно-красный размытый силуэт. Вот открылась дверь, и Вера обернулась, и на ее губах расцвела улыбка.
– Нет, – прошептала Аделин, словно могла что-то исправить и как-то остановить пятую жертву. – Нет, Вера… – Голос окреп, и она отчаянно воскликнула, уже понимая, что это напрасно: – Нет, стой!
Человек, сидевший в экипаже, протянул к девушке руку, окутанную сиреневой дымкой – девушка оперлась на нее и за мгновение до того, как призрак Веры растаял, Аделин увидела золотую вспышку в этом дымном мареве. Мелькнула оскаленная пасть, лев, поднявшийся на задние лапы, пряди пышной гривы.
– Запонка… – выдохнула Аделин, глядя Бастиану в глаза. – Вы ее видели?
Он нахмурился. Посмотрел одновременно озадаченно и радостно.
– Нет. Что за запонка?
– Золотая, со львом, – ответила Аделин, не в силах выпустить руки следователя, и спросила с отчаянной надеждой: – Это ведь улика, да?
– Еще какая. – Изувеченное лицо перед ней дрогнуло от победного торжества, и над Аделин сомкнулся занавес обморока.

– …сильный молодой мужчина, обеспеченный, с собственным экипажем. Золотые запонки со львом, возможно, это герб его дома.
Аделин казалось, что она плывет. Вот лодка – плавно качается на волнах, словно колыбель, а над ней высоко-высоко раскрыт зонт неба, и по глубокой синеве неспешно скользят завитые кудри облаков.
– Мы, вашбродь, тут все на коленках исползали, – пробасил знакомый голос офицера Бруни: тот мог рыкнуть так, что галки падали с веток. Откуда он только взялся в ее лодке? Волны мягко качали Аделин, вселяя в нее давно забытое умиротворение – она закрывала глаза, открывала, видела небо. Вот пролетела чайка, вот мелькнула растрепанная косица быстрого дождя. – Все экипажи облазили, вот я лично, вот этими руками в них ковырялся. Ни следа, ни ниточки. Пачку смех-травы нашли, это было дело. Ну так сдали по описи. Владельцу внушение для первого раза.
– Красно-черный экипаж, – уточнил Бастиан, и Аделин вдруг обрадовалась тому, что он здесь. Если бы ей несколько дней назад сказали, что она, ведьма, будет рада инквизитору, чьей физиономией можно кошек в переулках распугивать, Аделин лишь помахала бы рукой над головой, показывая, что это полный бред.
– Так все они красно-черные, – ответил Бруни. – Мода такая, чтоб ее.
– А ведь я где-то видел такие запонки, – задумчиво произнес господин Арно, и Аделин подумала, что ее, должно быть, принесли в участок. Что за странный и долгий день – утром Уве сбежал из дома, еле нашли, теперь вот это.
– Список обеспеченных молодых мужчин, – сухо сказал Бастиан. – Скрупулезный обыск в домах по списку.
Полицмейстер рассмеялся.
– Будет скандал: наши благородные господа и так уже злы на полицию. Мало того что убийца до сих пор не пойман, так их еще и смеют подозревать в его грехах. Ну да ничего, покричат и перестанут.
– Пусть злятся еще и на инквизицию, – буркнул Бастиан и добавил: – О, вот и все.
Кажется, он вздохнул с облегчением. Лодка исчезла, превратившись в больничную койку, затянутую белым полотном, синее небо стало высоким серым потолком. Мир обрел устойчивость, и Аделин увидела, что лежит в больничной палате. Бастиан сидел на краю койки, придерживая ее за запястье. Полицмейстер и офицер Бруни стояли чуть поодаль.
– Здесь совещание? – спросила Аделин, ей даже удалось улыбнуться. Господин Арно тоже расплылся в улыбке. Аделин вдруг подумалось, что отец смотрел на нее точно так же, когда она выздоравливала после болезни.
– В определенном смысле, – ответил он. – Вас соединило в цепь с господином следователем, разделять до определенного момента было нельзя. Он позвал нас сюда.
– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался Бастиан и поспешил объяснить так, будто во всем была его вина: – Ваши нервные узлы не выдержали артефакта. Но сейчас уже все в порядке.
Аделин попробовала сесть, и Бастиан выпустил ее руку. Почему-то ей показалось, что он не хотел этого делать. «Показалось», – сердито подумала Аделин и, откинувшись на подушку, сказала, глядя на полицмейстера:
– Запонки с золотым львом. Крупные, тяжелые. В какой-то момент я увидела их очень отчетливо.
Господин Арно кивнул, а Бастиан добавил:
– Нет, обысков не нужно, мы спугнем его, и он избавится от запонок. Он не должен узнать, что мы их выцепили. Сколько в городе ювелирных магазинов?
Он поднялся и сделал несколько шагов по палате, словно ходьба помогала ему сосредоточиться. Аделин неожиданно обратила внимание на то, какие у него изящные длинные пальцы, словно следователь был не инквизитором, а музыкантом.
– Всего один, – ответил полицмейстер. – Плюс лавочка Моше. Он сам делает почти все свои украшения.
– Что ж, я их навещу, – улыбнулся Бастиан, и Аделин вдруг поняла, что почти не замечает его шрамов. В следователе таилось нечто гораздо важнее уродливого лица, когда она подумала об этом, то ей сделалось непередаваемо стыдно. А Бастиан добавил:
– Кстати, господин Арно, а почему до сих пор нет некоего подобия карантина для девушек? Вчера и сегодня я видел, что они спокойно себе гуляют, хотя им нужно сидеть взаперти да под охраной верных слуг.
Полицмейстер только руками развел.
– Говорили, господин Беренгет, тысячу раз говорили! Невинных дев под замок, если не хотите их потом хоронить! Но попробуй кого удержи, особенно если родители говорят, что полиция им не указ. И особенно если у Леопольда новая коллекция тканей и платьев! А еще Акслин Верт приезжал на гастроли, весь город на концерты приходил. Да и погода, собственно… Так и шепчет, что надо прогуляться.
Да, благородные господа Инегена твердо считали, что будут подчиняться лишь собственным желаниям и правилам – таковы были их многовековые принципы, которые за несколько дней не отменить. Может быть, это вообще особенность человеческой природы: быть свято уверенным, что все плохое произойдет с соседом, а не с тобой. Бастиан вздохнул и сказал:
– Что ж, я подумаю об этом. Навешу хотя бы маячки, пусть показывают местонахождение на карте. Это-то родители позволят?
Господин Арно кивнул.
– Если вы  прикажете, то позволят. Вы из столицы, к вам больше уважения. И страха.
На том и порешили. Когда полицмейстер и офицер Бруни распрощались с Аделин и покинули палату, Бастиан снова сел на край койки и негромко спросил:
– Как вы себя чувствуете, Аделин?
Аделин прислушалась к себе.
– Хорошо, – ответила она. – Но волнуюсь за брата.
Она вспомнила утро, слуг, которые вели Уве чуть ли не под руки, и впервые за все эти годы подумала, что, возможно, слишком сильно его опекает. Что ему надо дать чуть больше свободы.
– Доктор сказал, что отпустит вас через несколько часов, – сообщил Бастиан и осторожно, словно боялся сломать, взял Аделин за руку. – Я хочу прикрепить к вам маячок, он будет показывать, где вы. На всякий случай. – Он помедлил и добавил: – Убийца мог за нами наблюдать. И узнал, что вы видели запонки.
В животе похолодело. Аделин живо представила: металлический тазик с водой и яркая картинка – они с Бастианом в парке, призрак Веры, который опирается на протянутую руку и садится в экипаж.
– Если он наблюдает, – прошептала она, – то мог услышать ваш разговор с полицией.
Бастиан ободряюще улыбнулся.
– Не мог, я бросил личное заклинание и закрыл эту палату от внешних воздействий.
Аделин поняла, почему он так бледен: личные заклинания отнимали много сил у владельцев. Что ж, тогда у них есть надежда. Может быть, Бастиан прямо сегодня выяснит имя хозяина запонок с золотым львом, найдет другие улики, и все закончится. Жизнь вернется в свою спокойную колею, и Аделин будет жить дальше и не бояться, что человек с уродливым лицом передумает и заберет у нее брата.
– Тогда цепляйте ваш маячок. – Аделин тоже улыбнулась, и Бастиан осторожно провел пальцем по ее раскрытой ладони.
– Потерпите немного, – произнес он.
Это было больно – казалось, будто следователь с размаху загнал в ладонь раскаленный гвоздь. На мгновение у нее потемнело в глазах; Аделин сдавленно зашипела и испуганно посмотрела на руку – да этот столичный урод ее изувечит! На коже расплывался зеленоватый иероглиф. Вот он полностью растворился, и боль ушла. В воздухе повис тонкий запах ландыша и растаял; издалека донесся хрустальный перезвон колокольчиков и исчез.
На несколько мучительно долгих секунд Аделин окутало холодом. Когда он развеялся, Бастиан сказал:
– Вот и все. Теперь отдыхайте, а я пойду.
– Удачи, Бастиан, – откликнулась Аделин и неожиданно добавила: – Берегите себя.
Следователь испытующе посмотрел на нее, словно пытался понять, что на самом деле скрывается за этим пожеланием, и кивнул.
– Я постараюсь, Аделин, – вернул он ее собственные слова. – Правда постараюсь.

Ювелирный магазин, который важно расположился в самом центре единственной пешеходной улицы Инегена, ничем не уступал столичным. В прозрачных витринах на бархатных подставках сверкали колье с бриллиантами и сапфирами, продавщицы в форменных синих платьях с улыбками показывали покупательницам серьги и подвески, которые рассыпали во все стороны пестрые брызги света, а важный господин за стойкой принимал заказы на товары в большом глянцевом каталоге Антервега, крупнейшего ювелирного дома. Бастиан и сам заказывал у Антервега булавки для платков и заметил, что каталог новый, он такого еще не видел.
Да, люди в Инегене идут в ногу со временем. Особенно те, которые имеют дело с золотом и драгоценными камнями.
Дождавшись своей очереди, Бастиан плавно махнул перед лицом важного господина своим жетоном и сказал:
– У следствия есть вопросы.
– Максим Готье, – представился важный господин. – К вашим услугам. А, простите, этот бриллиант у вас из ювелирного дома Саваж-Буассон? Лекия? Середина прошлого века?
Бастиан машинально дотронулся до шеи. Да, эту булавку с бриллиантом ему подарил отец, купил в Лекии в далекой юности. Надо же, в Инегене работают профессионалы.
– Да, – сдержанно кивнул он.
– Исключительная редкость, – уважительно заметил Готье. – Уже и не вспомню, когда видел такое в прошлый раз. Так чем могу помочь?
– Золотые запонки со львом, – начал было Бастиан, но Готье лишь скривился и махнул рукой.
– Милорд! Вы носите лекийские бриллианты и спрашиваете о запонках со львом? Уж простите, но это невероятная пошлость. Лучше сразу надеть кандалы, это хотя бы будет дерзко.
Бастиан усмехнулся. Да, в Инегене опытные продавцы, ничего не скажешь. Сразу берут покупателя в оборот.
– А что, многие носят? – поинтересовался он.
– Да все, у кого есть деньги на золото! – сообщил Готье. – А когда вещь носят все, то она делается, как бы это поточнее сказать, затертой. Дешевой, несмотря на высшую пробу. Не рекомендую, милорд. С вашим-то вкусом!
– Мне нужен список тех, кто покупал такие запонки, – произнес Бастиан.
Готье кивнул, всем своим видом демонстрируя готовность к услугам.
– Разумеется, милорд. – Нырнув под свою стойку, он извлек табличку с надписью «Перерыв». – Перепишу и принесу. А пока посмотрите нашу новую коллекцию, привезли вчера. Есть исключительно привлекательные вещицы.
Повинуясь не слову – движению брови Готье – рядом с Бастианом тотчас же возникла девушка в форменном платье, всячески готовая помочь такому замечательному гостю. Бастиан кивнул и вместе с ней прошел к витринам.
Может, купить что-нибудь для Аделин? Не дорогую вещь, которая к чему-то ее обяжет, – просто маленький подарок, приятный знак внимания и дружбы. Бастиан перевел взгляд с цепочек на броши, и продавщица негромко посоветовала заговорщицким тоном:
– Для невесты лучше жемчуг.
Бастиан усмехнулся. Он давно уже решил, что у него с его очаровательной внешностью невесты не будет. Незачем портить людям жизнь одним своим видом. Каждый день видеть его физиономию в своей постели – не стоит так пытать ни в чем не повинную девушку.
– А для сестры? – поинтересовался он.
– Заколки для волос, – с готовностью ответила продавщица и, плавно скользнув за прилавок, извлекла темно-синюю бархатную подставку. Вспыхнули три бриллиантовые звезды, одновременно далекие, холодные и влекущие глубоким синим огнем. Посмотришь чуть дольше – обожжет до костей. Бастиан задумчиво дотронулся до звезды кончиком пальца – да, если бы у него действительно была сестра, он подарил бы ей как раз эти звезды.
В светлых волосах Аделин они будут смотреться… Бастиан подумал и решил, что это будет красиво. Он чувствовал себя странно: никогда не покупал подарков девушке.
Примет ли она их?
«Не примет, вернет – прикажу разобрать на булавки. Или выну из оправы и отнесу в банк под хороший процент. Пусть работают», – решил Бастиан, вернув себе привычное спокойно-насмешливое расположение духа, и почти равнодушно сказал:
– Хорошо, я беру их.
Продавщица кивнула и, вынув футляр и светло-розовую упаковочную бумагу, принялась завертывать заколки. Аделин наверняка решит, что столичный урод за ней волочится. Провинциалкам ведь и положено отвечать согласием на все предложения благородных господ с вершины мира – особенно если эта провинциалка ведьма, а благородный господин – инквизитор, и этот благородный господин не только не потащил ее на костер по обвинению в убийстве, а еще и щедрость проявляет.
Бастиан подумал, что провел в Инегене меньше суток, но уже нахлебался тут приключений. Он выписал чек, забрал сверток с футляром, а тут и Готье подоспел со списком.
– Вот, милорд, извольте. – Он протянул листок почти с поклоном и, увидев, что Бастиан сделал покупку, позволил себе довольную улыбку. – Звезды в волосы? Отличный выбор, милорд! Ни у одной девушки таких не будет, это эксклюзивная работа. Поздравляю с приобретением!
Бастиан вышел из магазина с легким ощущением того, что его мягко и аккуратно, но все-таки обвели вокруг пальца. Он пробежался взглядом по списку – девяносто пять имен, и любой из этих мужчин может быть убийцей.
Ювелирная лавочка и ломбард Моше располагалась в подвальчике напротив банка, и Бастиан подумал, что это очень удобно: те, кому отказали в кредите, могут пойти сюда и попробовать продать что-то из золотишка. Он спустился по истоптанным ступеням, толкнул тяжелую дверь и нырнул в сумрак сказочной пещеры с сокровищами. Вдоль стен стояли прозрачные стеллажи с золотыми и серебряными цепочками в деревянных руках-подставках, драгоценные камни сверкали из оправ, и все выглядело так, словно у каждого украшения здесь была своя история. Эту подвеску-бабочку, например, сюда принес пират, который раздобыл ее на одном из островов Заокеанья, выкопав клад, зарытый удачливым коллегой. А этот кулон с сочным сапфиром в россыпи бриллиантов Моше наверняка заполучил у расхитителя старинных кладбищ.
Сам Моше, невероятно жирный, похожий на бледную жабу, восседал за стойкой. Лысина, поросшая редкими рыжими волосами, блестела от пота, в пальцах-сардельках порхали золотые колечки, окруженные сверкающими пылинками от пластинки артефакта: Моше плел цепь. Бастиан кашлянул, Моше приподнял увеличительное стекло с правого глаза и хрипло осведомился:
– Чего изволите?
Бастиан снова вынул свой жетон и ответил:
– Золотые запонки со львом продаете?
Моше кивнул с поистине королевским достоинством.
– Было дело, но сдал партию поставщику и больше не завозил. Эти сволочи с Пешеходной загубили мне всю торговлю, я не могу так крутить цены, как они.
– Мне нужен список тех, кто купил такие запонки, – сказал Бастиан.
Моше снова кивнул и сунул лапищу куда-то под стойку – вынул какой-то старый журнал с кругами от чайной чашки на обложке, выдрал из него страницу, на которой было чистое место, и взялся за перо.
– Две персоны, – произнес он. Перо в его пальцах прыгало и плевалось чернилами. – Если бы не твари с Пешеходной, было бы сто две. Сижу вот теперь из-за них, чтоб им болотный бес приснился.
Бастиан понимающе кивнул и опустил пониже руку со своим свертком. Моше протянул ему листок и поинтересовался:
– Это из-за убитых девушек? Тина Эквели заказывала у меня колечко, носила не снимая. А нашли ее уже без него.
«Значит, он еще и коллекционер, – подумал Бастиан. – Забирает что-то на память».
– Как оно выглядело, это кольцо? – спросил он.
Моше с тяжелым вздохом сполз со стула и шагнул в неприметную дверку за своей спиной. Бастиан невольно задумался о том, покидает ли ювелир мастерскую. Может, так и живет тут, потому что ему трудно подниматься по лестнице?
Моше вернулся с маленьким белым листком, протянул Бастиану, и он увидел карандашный набросок. Кольцо действительно впечатляло – сотканное будто бы из золотой паутины, в центре которой хранился бриллиант, капля росы в логове паука. Оно заставляло смотреть на себя, притягивало взгляд снова и снова.
– Сам создал, – со сдержанной гордостью произнес Моше и уточнил: – Мой рисунок.
– Очень красиво, – похвалил Бастиан. – Спасибо, теперь я знаю, что искать.
Моше забрался на стул и опустил увеличительное стекло обратно на глаз, давая понять, что разговор закончен.
Выйдя из мастерской, Бастиан несколько минут стоял просто так, глядя по сторонам. Потом он опустил глаза на список и вдруг словно споткнулся о знакомое имя, увидев обрывок статьи:
«…следствие провел лично министр инквизиции Альвен Беренгет, который установил, что Эдвин Моро действительно покончил с собой, используя артефакт. Разорение и потеря чести лишили его рассудка».
Бастиану показалось, что солнечный день стал еще светлее. Отец! Он был в этом городе, он ходил по этим улицам – Бастиан вдруг понял, что улыбается той детской растерянной улыбкой, которая идет откуда-то из тех глубин души, где таится самое хорошее и доброе.
Отец здесь был. Это казалось Бастиану прикосновением к душе – ласковым, ободряющим. Это дало ему надежду.
Решив обязательно сходить в библиотеку и поподробнее изучить дело, которое отец вел в Инегене, Бастиан двинулся в сторону полицейского участка.

⁂

Когда Аделин вышла из больницы, убедив врачей, что поедет домой и будет послушно лежать в постели, то увидела, что возле полицейского участка медленно, но верно назревает скандал на самой верхушке инегенского общества.
Благородные господа все-таки переступили через упрямство и гордыню и привезли дочерей для установки маячков в ладони, но стоило первой впечатлительной барышне картинно упасть в обморок от боли, как отцы и матери принялись возмущаться, причем в тех выражениях, которые не во всяком кабаке услышишь. Хейм Геверин, отец покойной Магды, который привез к участку юную Альдин, разглагольствовал громче всех:
– Произвол! – услышала Аделин. – Полицейский произвол!
Из участка вышел офицер Бруни, вывел бледную, но решительную Золли. За ними показались господин Арно и Бастиан, и полицмейстер решил сразу же пойти в атаку.
– Тих-ха-а! – рыкнул он так, что некоторые благородные господа невольно присели. Клер Эвглен даже постучала пальцами по виску. Полицмейстер умел произвести нужное впечатление. – Прекратить базар! Немедля!
Убедившись, что его слушают, господин Арно продолжал уже спокойнее:
– Все маячки должны быть установлены! Это поможет нам отследить и спасти девушку, если убийства еще будут! Люди, это же ваши дети. Это для их спасения. Неужели вы этого не понимаете?
Геверин сжал губы в нитку.
– Вы уже не спасли одну мою дочь, – практически выплюнул он. Альдин испуганно сжала отцовскую руку; Геверин выглядел так, словно наконец-то нашел тех, кто виноват во всех его бедах, и теперь не собирался давать им спуску. – А теперь я должен дать вам изувечить вторую?
– Не изувечить. – Тон Бастиана был таким, что некоторые родители, которые хотели было отправляться с дочерями домой, передумали уезжать. – Золли, покажите ладонь, пожалуйста.
Золли продемонстрировала всем свою пухлую ладошку и звонко заявила:
– Уже совсем не больно! Это как прививка!
– Вот именно, – кивнул Бастиан и добавил, глядя над головой Геверина: – Если бы вы соблюдали карантин для девушек, было бы гораздо проще. В такие времена надо сидеть дома под охраной слуг, а они разгуливают, где хотят. И наш убийца ходит себе, как лиса в курятнике, выбирает добычу послаще.
Геверин вскинул голову. Аделин вспомнила, как отец говорил, будто бы тому, в общем-то, безразличны дети. Восемь дочерей, три сына, и это только законные. А вот то, что кто-то осмеливался диктовать ему, как поступать, задевало его очень глубоко.
– Я дворянин, – гордо произнес он. – И вы… – Он сделал паузу и посмотрел на Бастиана с таким презрением, словно тот был нищим из канавы, задумавшим учить его добродетелям. – Вы не засадите меня под замок, и никто не засадит. Я – свободный человек!
Аделин заметила, как остальные собравшиеся закивали, соглашаясь. Да, ни один дворянин и ни одна дворянка не запрут себя дома летом, когда светит солнце, в магазинах новые товары, а шкафы ломятся от платьев, которыми еще не вызвали разлитие желчи у соседей. Приказывать им может только лично ее величество, но королевы сейчас здесь не было. Бастиан перевел взгляд на Альдин, которая по-прежнему жалась к отцу, и сказал:
– И он заберет эту невинную овечку. Зачарует, она сама сядет в его экипаж, и он вывезет ее в свое логово. Потом надругается над ней. Всесторонне, как ему только захочется. Потом зарежет, как свинью, и выбросит тело. Подбросит на городскую площадь, чтобы горе и позор вашей семьи увидели все.
Юная Хасин, единственная дочь Али Эмина, торговца пряностями, который купил дворянский титул год назад, вздохнула и без чувств опустилась на руки родителя. Золли смотрела с торжеством и еще раз показала всем ладошку: вот, видали? Случись что, лиходея поймают, а меня вырвут из его грязных лап!
– Мерзавец! – прошипел Геверин. – Как ты смеешь такое говорить! Здесь девушки!
Бастиан побледнел, и шрамы на лице налились красным, сделав его похожим на маску уродливого демона с Дальнего Восхода.
– Пусть знают, что их отцы и матери готовы ими рискнуть, – холодно ответил он. – Лишь бы не была задета их дворянская гордость.
С этими словами он развернулся и быстрым широким шагом пошел в участок. Полицмейстер двинулся за ним, на прощанье одарив собравшихся выразительным взглядом, обещавшим неприятности. Альдин выпустила руку отца и воскликнула:
– Милорд! Подождите, милорд! – и бросилась в участок.
Али Эмин подхватил дочку на руки и побежал за девушкой, сокрушенно бормоча что-то на родном языке.
Аделин вздохнула с облегчением. Кажется, дело пошло на лад.
Прилетел Кусь, который с самого утра где-то носился, занимаясь своими делами, сел на плечо, застенчиво взял Аделин клювом за мочку уха. Аделин почесала его голову и сказала:
– Знал бы ты, Кусище, какие у меня сегодня были приключения.
Кусь замурлыкал, словно котенок, и ласково боднул Аделин головой в щеку: дескать, потом ты мне все расскажешь, а пока гладь, не отвлекайся.
Подошла Золли – она несколько раз покупала у Аделин заговоренные корешки, которые придавали приятный румянец лицу, – и спросила:
– Тебе поставили маячок?
– Да, – кивнула Аделин. – Совсем не больно, правда?
Стайка девушек, которая стояла с родителями поодаль, приободрилась. Альдин вышла из участка, рассматривая ладонь. Девушка была бледна, но выглядела довольной. Отец смотрел на нее с холодной злобой. Надо же, осмелилась своевольничать! Так она и замуж выйдет за того, кого выберет сама.
– Мой отец завтра устраивает праздник, – сообщила Золли так, словно никто об этом не знал и официальные приглашения не были разосланы два месяца назад. – Мне пошили удивительное платье, молочного цвета с розовым тоном, вот тут поясок, и цветочки, цветочки!
– Ах, милая, это пестро! – рассмеялась Аделин, вспомнив то платье, которое приготовили для нее: цвета темной ванили с красной искрой и кружевной отделкой, оно скорее бы подошло замужней даме, а не девушке. Аделин считала это правильным: она была не девицей на выданье, а хозяйкой дома Декар, и платье лишь подчеркивало ее статус.
– Ах нет, не пестро! – весело воскликнула Золли. – Сама увидишь!
– Праздник, не опасно ли это? – спросила госпожа Бувье, генеральская вдова, которая привела к участку обеих дочерей. – Вдруг этот злодей будет прямо там?
– И вы туда же, госпожа Бувье! – воскликнул Геверин, который шел к своему экипажу, держась так, словно Альдин, которая брела рядом с опущенной головой, не имела к нему никакого отношения. Так, девчонка, бог весть откуда она взялась! – Мало того что они, – он бросил гневный взгляд в сторону участка, – увечат наших дочерей! Внушают им, что можно не повиноваться родительской воле! Они еще и под замок нас хотят усадить?
Генеральская вдова вздохнула и ответила:
– Вы ведь так переживаете не из-за Магды? А потому что сорвался ее брак с Клементом?
Клемент был немолодым банкиром, овдовевшим в прошлом году, и Аделин не знала, что он собирался жениться на Магде. Щеки Геверина вспыхнули багровыми пятнами гнева, и Аделин поняла, что сейчас выйдет скандал просто на диво и радость всему городу.
Но побыть зрителем она не успела: из участка вышел офицер Бруни и быстрым шагом двинулся в их сторону.
– Хорошо, что вы не ушли, госпожа Декар, – сказал он. – Зайдите, вы нужны.
Кусь распушился, гукнул, одарил офицера полным ненависти взглядом и был таков.
Бастиан сидел в кресле полицмейстера, и было видно, что несколько маячков, установленных в девичьи руки, успели его вымотать и опустошить. Господин Арно собственноручно варил кофе, когда Аделин вошла, а Вивиан Сталль вышла, морщась и поглаживая левую ладонь кончиком указательного пальца, полицмейстер произнес:
– Аделин, вы умеете наполнять воду силой?
Аделин удивленно посмотрела на Бастиана – тот сидел с самым невозмутимым видом, словно страж порядка, который спрашивает ведьму о зельях, был вполне естественным и нормальным.
– Умею, – сдержанно ответила она. Если бы не вода, которую она обрабатывала личным направленным заклинанием, то пару раз ей пришлось бы туго. Например, тогда, когда юный Уве сбежал из дома, обернувшись волком, и Аделин три дня искала его в лесах.
Бастиан кивнул.
– Даю вам официальное разрешение на создание зелья, – сказал он. – Можете поработать с кофе?
Аделин не сдержала улыбки. Кивнула.
Господин Арно перелил кофе в прозрачный чайник, и Аделин обхватила ладонями стеклянные бока, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать та сила, которая способна изменить мир. Аделин направила ее, отдав безмолвный приказ – сделать каждую каплю кофе эликсиром, который заставит сердце стучать, а разуму даст ясность.
Ей казалось, что она вот-вот взлетит. Откуда-то повеяло весенним ветром, ручьями, травами – и ветер ударил в лицо, вздыбив волосы, поднял над миром и повлек вперед, к закату, туда, где другие ведьмы кружили соринками в весеннем воздухе.
Аделин в очередной раз призналась самой себе в том, что любит магию. Волшебство, которое текло у нее под кожей, делало ее живой. И Аделин не переставала удивляться тому, как же люди вообще могут жить без магии. Они слышат ее отголоски в смене времен года, в тех соках, что наполняют плоды, в добрых, хороших чувствах – любви, надежде, дружбе, – слышат и стесняются самих себя…
– Все, – негромко сказала Аделин и отодвинула чайник. Она никогда не участвовала в шабашах, за это полагался только костер, – но ведьминское чутье оживало в заклинаниях и показывало, что Аделин тоже может кружиться над землей, слиться разумом с такими, как она.
Она отгоняла эти мысли. Они могли привести только к гибели.
Бастиан налил кофе в чашку, сделал глоток, и Аделин увидела, как его темные волосы поднялись дыбом и неохотно улеглись обратно. Да, забористое зелье вышло из кофе. В былые времена за такое казнили, Аделин читала об этом в книгах и исторических хрониках. Ведьму вели на костер, а прах развеивали по ветру, чтобы она не смогла восстать и вредить живым.
А теперь вот поменялись времена, и ведьма готовит зелья, чтобы восстановить силы инквизитора. Следователь покачал головой, отпил еще кофе и одобрительно произнес:
– Удивительно. Я вижу, что вы сильны, Аделин, но не знал, что настолько.
Господин Арно растерянно кашлянул, не зная, как относиться к сказанному: то ли Бастиан похвалил, то ли выразил опасение. Аделин кивнула и ответила:
– Рада, что оно вам на пользу. Это все?
Бастиан кивнул, и Аделин не поняла его взгляда. Так смотрят, когда не хотят, чтобы человек уходил.
Но ему-то зачем так смотреть? Аделин была всего лишь ведьмой – да, их пути пересеклись, но она ведь не станет задерживаться, да и Бастиан тоже. Оба пойдут своей дорогой.
Бастиан снова отпил кофе и наконец-то отвел взгляд. Аделин обнаружила, что у нее вспотели ладони.
Почти не чувствуя под собой земли, Аделин вышла из участка, разминувшись в дверях с девицами Броссон – тройняшки, они всегда и везде ходили вместе.
Ей казалось, что она падает, и Аделин не знала почему.

Посылку доставили ранним вечером.
Долговязый помощник почтальона в надвинутой на нос кепке протянул коробку и продолжил топтаться на крыльце, ожидая вознаграждения. Но Мари решительным движением забрала коробку, закрыла дверь прямо перед его физиономией и звонко сказала:
– Миледи, посылка! – и добавила уже негромко, себе под нос: – На чай тебе еще подавай… И без чаев хорош будешь!
Стоя у окна в гостиной, Аделин видела, как помощник почтальона бредет к воротам, спрятав руки в карманы и угрюмо пиная камешки. Ожидал чаевые, но ничего не получил – Аделин подумала, что люди боятся ее не так сильно, как раньше. Еще год назад этот паренек с белобрысыми лохмами, которые выбиваются из-под кепки, бежал бы без оглядки, чтобы ведьма не превратила его в лягушку.
А теперь вот. Чаевые подавай.
– Я начинаю думать, что несправедлива к тебе, – сказала Аделин.
Уве, который сидел на диване, пристально рассматривая собственные руки, сцепленные в замок на колене, удивленно посмотрел на нее. Аделин не оборачивалась к брату, но почувствовала спиной его непонимающий взгляд.
Она заговорила с ним в первый раз за день. Когда слуги привели его утром, то Аделин была настолько испуганной и рассерженной, что смогла лишь посмотреть брату в лицо, убедиться, что с ним все хорошо, и удержаться от пощечины.
В округе есть маг, который выпускает вымраков и создает некроморфов, а Уве в одиночку отправляется на прогулки, никому ничего не сказав! Не ударить его, выплескивая свой страх, который высушил ее душу за утро, было сложнее всего.
Вернувшись домой, Аделин устало бросила сумочку в кресло и вдруг поняла, что Уве сидит в гостиной и смотрит на нее – ждет хоть слова.
– Я не права, – признала Аделин. – Ты живой и разумный человек. Ты прекрасно себя контролируешь вне приступов…
«Конечно, контролирует, – устало подумала она. – Настолько, что закрутил роман с Адайн Сили, да еще и взаимный. Хорошо, что они не успели зайти далеко…»
Хотя что хорошего? Адайн мертва. Убита. Уве никому не открывал своих чувств, даже сестре, но Аделин прекрасно знала, что у него на душе: темная ноябрьская ночь, дождь и неутолимое желание выть в небо, выплескивая боль и тоску своей потери.
Гален Дасти мог убиваться по невесте, но не делал этого. Уве даже оплакать ее не мог – на похоронах держался с ледяным спокойствием, смотрел на людей и сквозь них, но Аделин понимала, что нельзя обманываться – ему плохо и он может взорваться в любую минуту.
– Я стараюсь, Лин, – виновато откликнулся Уве. – Ты и сама видишь.
Он хотел, чтобы Аделин обернулась и посмотрела на него. Аделин хотела, чтобы все было как в детстве, когда отец еще был жив. Он принимал бы решения и нес на себе все это – и ведьмовство дочери, и оборотничество сына, – а она следила бы за Уве, подкрепляла сдерживающие заклинания и боялась бы за него, конечно, но не так сильно, как теперь.
– Вижу.
Помощник почтальона вышел за ворота. Над вечерним садом пролетела тихая серая тень – вернулся Кусь.
Что там, в посылке? Кто ее прислал?
– Я тебя очень люблю, Лин, – произнес Уве. Он точно так же сказал это, когда Аделин нашла его в лесу – заблудившегося, исцарапанного, несчастного. За ним шли собаки и охотники, и он, уже став человеком, сидел на поваленном дереве, нервно грыз ноготь на большом пальце и раскачивался взад-вперед. Аделин обняла его, захлебываясь слезами, – сил хватило лишь на то, чтобы укутать себя и брата заклинанием невидимости. Так они и сидели рядом, и мимо шли охотники из Итмана и Инегена, и собаки фыркали и рычали…
– Я тоже тебя люблю, – сказала Аделин и обернулась.
Уве смотрел на нее с горечью и надеждой – усталый молодой человек, который утратил слишком многое. Он ведь любил Адайн, но скорбеть о ней мог лишь Дасти. Это было его законное право – в отличие от Уве.
Аделин боялась думать, что творится у брата в душе, когда он остается один, что он пытается заглушить, когда уходит в поля за поселком и сидит в траве, запрокинув голову к небу и сдерживая вой.
– Ты ходил на кладбище? – спросила она.
Уве кивнул. Он ведь и правда может пойти туда только ночью, когда никто не увидит. Аделин понимающе качнула головой.
– Что ж, ходи, – сказала она. – Но, пожалуйста, говори мне, куда идешь и когда вернешься. Я не настаиваю, чтобы с тобой шел кто-то из слуг, но хотя бы говори, что уходишь. Это очень важно, Уве, потому что…
Она не договорила. Махнула рукой. Что говорить, Уве и без того понимал, что это важно.
– И останься дома, если почувствуешь себя плохо, – попросила Аделин, понимая, насколько глупой и слабой она сейчас выглядит. Уве кивнул и, поднявшись, обнял ее – в этом порывистом движении было столько благодарности и тепла, столько понимания и скрытой надежды, что Аделин едва не расплакалась.
На подоконнике заорал Кусь, который уже устал ждать, когда же наконец бессовестные людишки ему откроют. Когда птицу впустили, то Уве поинтересовался:
– Что тебе прислали?
– Не знаю, – ответила Аделин. Коробка была завернута в несколько слоев бумаги, разорвав их, она с искренним удивлением увидела пакет из ювелирного магазина.
– Драгоценности? – нахмурился Уве. – Кажется, я знаю, чьи тут уши торчат.
Про уши было сказано так, словно Уве готов был обернуться волком и броситься на их владельца. Из уголка пакета торчала записка на бланке с гербом полиции: Аделин развернула ее и прочла:

«Аделин!
Спасибо вам за все, что сделали для меня сегодня. За такие дела, разумеется, положена премия, но я не ваш начальник, а вы не моя подчиненная. Так что пусть это будет подарок. Завтра, как я слышал, будет бал, так что думаю, он вам пригодится.
Пишу глупости, конечно. Раньше никому не отправлял подарков, если не считать коллег и друзей семьи, но там другое дело. Одним словом, надеюсь, что он вам придется по душе.
С уважением, 
Бастиан Беренгет. 

К слову: это вас ни к чему не обяжет. Это просто подарок. Увидел их и сразу подумал, что они вам понравятся».

Аделин отложила записку и открыла пакет. На крышке бархатного футляра красовался герб ювелирного магазина, и Аделин почувствовала, как немеют ноги. Это действительно подарок, но как? Почему?
Она щелкнула крышкой и увидела три бриллиантовые звезды в волосы. Камни чистейшей воды поймали свет и рассыпали во все стороны темно-синие холодные брызги, но в самой глубине этого холода было тепло.
Королевский подарок. Просто королевский.
Уве присвистнул, и Аделин недовольно обернулась к нему.
– Что?
– Ничего, – ответил брат, поспешив придать себе самый невозмутимый вид. – Так, хотел узнать, что этот господин попросит взамен. Кто будет дарить такие вещи тем, кого знает без году неделя?
Аделин осторожно вынула одну из звезд. Нет, конечно, она не может принять драгоценности – она, в конце концов, не сделала ничего такого, чтобы ее одаривали бриллиантами. Ладно еще коробка пирожных, но бриллианты? Возможно, инквизитор просто привык так себя вести – после таких подношений любая девушка упадет в его объятия и не заметит никаких шрамов.
Неужели он ждал именно этого? И завтра после праздника предложит Аделин расплатиться? Потому что иначе зачем ему дарить ей эти звезды, которые сейчас согревают пальцы глубоким теплом, которое достигает, кажется, самого дна души.
– Возьмешь их? – поинтересовался Уве.
Аделин равнодушно убрала звезду в бархатное гнездышко, и на мгновение ей показалось, будто магический блеск бриллиантов обиженно померк, словно камни ощутили ее чувства.
«Конечно нет», – сердито подумала она и тотчас же спросила себя: почему, собственно, нет?
Ответа не нашлось. Заколки понравились Аделин, даже очень – она давно не покупала себе украшений. Но взять их от Бастиана?
А как не взять? Она ведьма, а на ведьму и ее сумасшедшего брата можно повесить все шесть убийств одним непринужденным движением руки. Аделин напомнила себе, что она не в том положении, чтобы обольщаться.
Бывают подарки, которые надо брать, потому что злость дарителя может выйти боком.
– Да, – ответила Аделин и быстро добавила: – Не хочу его злить лишний раз. Он кажется хорошим человеком, но… Сам понимаешь, ему еще рано доверять. Я его не знаю и могу обмануться.
Уве понимающе кивнул, но больше ничего не сказал. Он редко спорил с Аделин, особенно если чувствовал ее правоту.
«Что, если я просто ему понравилась, этому Бастиану Беренгету? – подумала Аделин с неожиданным ужасом, обнявшим ее ледяными липкими руками. – Что, если он пытается ухаживать за мной? Дарит дорогие подарки, которые я не смогу не принять, потом пригласит куда-нибудь или просто придет в гости…»
На мгновение Аделин показалось, что она никогда больше не сможет сделать вдох. Бриллианты из обжигающих сделались ледяными.
Кусь на подоконнике распушился и заорал.

Глава 4
Бал

Бастиан не любил праздники в опасные и трудные времена – хотя бы потому, что на охрану и контроль этих праздников уходило много сил. Однажды его поставили в оцепление во время чумного бунта в столице, и воспоминания об этом остались пренеприятнейшие. Ну вот прикипело нескольким молодым дворянам с помпой отметить день рождения одного из них…
Но дом Герберта Шо, родителя отважной Золли, был украшен так пышно и ярко, оркестр играл так весело, а еда на столах была такой богатой и разнообразной, что Бастиан несколько расслабился и отвлекся. Господин Арно выставил полицейский дозор, щедро вооруженный артефактами, которые окутывали дом защитной магией, так что можно было попытаться отдохнуть. В конце концов, иногда можно позволить себе отдых, постоянное напряжение может выйти боком. Отец всегда так говорил.
За два дня у Бастиана было слишком много приключений. Он прошел по бальному залу, прикидывая план дома, входы и выходы, взял с подноса официанта бокал дорогого шипучего и с удовольствием убедился в том, что гости по-прежнему смотрят на него с удивленным испугом.
Он отпил шипучего и отошел к окну: отсюда были видны офицеры оцепления. Слуги вынесли им бумажные тарелочки с едой, и стражи порядка с удовольствием закусывали бараньими ребрышками. Вместо вина им, разумеется, подали большие кружки с кофе. Бастиану подумалось, что это, должно быть, правильно – взять и устроить веселье. Показать мерзавцу, что его не боятся.
Вот появился Дасти – одетый со столичным блеском, он выглядел чужим. Слишком яркий, слишком нездешний, слишком другой. Его появление вызвало восторг у дам и девиц: Дасти теперь не был помолвлен, так что на него можно было объявлять охоту.
Его невеста трагически погибла совсем недавно? Какие пустяки!
Аделин вошла в зал через несколько минут, и Бастиану вдруг показалось, что воздух прошил солнечный луч, широкий и ясный. В прическе сверкали бриллиантовые звезды, платье цвета темной ванили с красным отблеском падало легкими складками, мягко обрисовывая фигуру, и Бастиан вдруг недовольно подумал, что все смотрят на нее – кому-то она даже нравится.
Вот пусть бы она смотрела только на него. И сияла только для него, а не для кого-то еще. Не для этого долговязого дурачка, например, который даже рот открыл от удивления и восторга.
Бастиану захотелось улыбнуться. Ему казалось, будто в нем натянулась тонкая металлическая нить и чьи-то пальцы танцуют по ней так, что он слышит музыку.
Аделин проплыла по залу: с кем-то поздоровалась, кому-то ответила легким поклоном, расцеловалась с какими-то девушками. Она держалась не как юная леди, а как дама, хозяйка своего дома. Бастиан с сожалением подумал, что может только смотреть на нее, не больше. Она надела его подарок, но они не стали ближе друг к другу.
«Тебе хотелось бы ближе? – спросил он себя. – Любить ее, быть с ней?»
На мгновение Бастиану сделалось тоскливо. Сейчас, среди людей, музыки, вина и смеха, он вдруг отчетливо ощутил, чего был лишен все это время, чего его лишило уродливое лицо, – и тоска окутала его, как саван.
Можно ведь было разгладить эти шрамы – стереть, а не носить, как ордена. Но он понимал правоту отца и принимал ее. Каким бы он ни стал, для мира и света все равно останется Уродливым Бастианом. О его увечье всегда станут вспоминать перед тем, как заметить красоту. Так пусть ее тогда и не будет.
Потом Аделин подошла к нему – легкая, светлая, наполненная той магией, что живет в любой красивой девушке. Бастиан улыбнулся, заметив, что надо прийти в себя. В конце концов, душевные бури никого еще не довели до добра.
Он умел укрощать их и делал это очень хорошо. Да, Аделин Декар привлекательная девушка. Красавица. Ну и что?
Это ничего не меняло. Да и мало ли на свете привлекательных девушек?
– Спасибо за звезды, Бастиан. – Улыбка Аделин была спокойной и ясной, но Бастиан чувствовал за ней холод и непонимание. – Не знаю только, чем я их заслужила.
– Они вам идут, – заметил Бастиан и вдруг в очередной раз подумал, что не умеет вести светские беседы. Делать общее дело – это одно, но вот быть непринужденным и светским с очаровательной леди – это совсем другое, и тут он, к сожалению, не был мастером. Отец это умел, а Бастиан так и не научился.
– Я их верну вам после вечера, – сказала Аделин. Да, она приняла решение и не хотела, чтобы с ней спорили.
Бастиан улыбнулся. Поставил опустевший бокал на подоконник.
– Вчера вы меня в определенном смысле спасли, – ответил он, вдруг подумав, что с Аделин станется вынуть звезды из прически прямо сейчас. – Не оставили валяться в чистом поле. Потом помогли с Зорким сердцем. И напиток ваш оказался волшебным. Три случая, три звезды. Так что считайте это даром моей искренней благодарности и признательности.
Взгляд Аделин сделался холодным и колким. «Ведьма, – подумал Бастиан. – Она всегда будет относиться ко мне с опаской. Не потому, что я урод. Потому, что я инквизитор и сын своего отца. Гонитель таких, как она, и сын гонителя».
– Что ж, хорошо, – ответила Аделин, и ее губы дрогнули в улыбке. – Как идет расследование?
Бастиан покачал головой.
– Весь день лазили по экипажам Инегена с господином Арно и офицером Бруни, – сообщил он. – Пробовали найти хоть какие-то зацепки с одним из моих артефактов.
– Я так понимаю, что не нашли, – вздохнула Аделин. Бастиан невольно заметил, какими взглядами их одарили проходящие кумушки. Теперь наверняка начнутся разговоры о том, что местная ведьма пытается окрутить заезжего инквизитора.
А зачем ей это надо? Разумеется, чтобы прикрыть свои темные делишки, ослепив его красотой и страстью.
Оркестр на балконе, который до этого взял небольшую паузу, вернулся к инструментам, и дирижер вскинул палочку. Бастиан не смог сдержать улыбки, глядя, как трепещут девицы на выданье, глядя на молодых людей, которые держались с гордым и нарочито спокойным видом. Конечно, были и те девушки, которые смотрели равнодушно и даже со скукой – целых две. Дурнушки, которых никто не пригласил бы танцевать – они держались очень независимо, всем своим видом показывая, что танцы им не нужны. Есть занятия и поинтереснее, но сердца их так и рвались к музыке, танцу, обещанию любви…
Бастиану вдруг подумалось, что Аделин никто не приглашал. Нет в Инегене настолько смелых, чтобы танцевать с могущественной ведьмой.
Смотреть на нее, почти роняя слюни, любоваться ее лицом и нежным силуэтом – одно дело. Но пригласишь такую на танец – наберешь себе столько проблем, что и за месяц не разгрести. Хорошо, если в жабу не превратит от скуки. Должно быть, Аделин держится и одевается, как дама, и поэтому тоже.
Нежно запели скрипки, и молодые люди дружно шагнули к девушкам. Бастиан протянул Аделин руку и с легким поклоном произнес:
– Миледи, вы позволите пригласить вас?
Аделин посмотрела на него со страхом и непониманием, и Бастиан убедился в том, что раньше с ней в самом деле не танцевали. Не находилось таких отважных.
Может, она не умеет танцевать? Хотя как нет, умеет, этому всех учат. У Бастиана тоже был учитель. Но однажды он расплакался, убежал с урока и сказал отцу, что не будет учиться – ведь ни одна девушка никогда не согласится с ним танцевать, ни одна!
Отец только отмахнулся от него – в первый и единственный раз. И Бастиан продолжил занятия: видимо для того, чтобы Аделин сейчас оторопело смотрела на его руку и не двигалась с места.
– Миледи? – улыбнулся Бастиан.
Аделин шагнула к нему так, словно ее тянули на веревочке, и послушно опустила правую руку на его плечо.
Музыка обрушилась на них, как апрельский дождь. Ганьян – самый легкий танец, знай себе кружись, имея хотя бы элементарное чувство ритма. Аделин казалась невесомой, от нее веяло теплом и беспомощностью, и Бастиан, скользя с ней по паркету, думал, что готов так кружиться всегда. На какое-то время все отодвинулось в сторону, сделалось незначительным и маленьким.
Была лишь эта девушка в его руках, было тепло ее кожи и призрачный аромат духов, был взгляд, полный надежды.
И было то, что вдруг нахлынуло и соединило их – что-то, настолько похожее на счастье, что впервые за многие годы Бастиану захотелось обмануться. Поверить, что счастье возможно и для него тоже, что это счастье не нужно покупать или выменивать, что оно просто есть. Даже для такого, как он.
Когда танец закончился, он позволил себе несколько мгновений не выпускать Аделин, чувствуя, как в душе все звенит и звенит натянутая струна. Потом Аделин отстранилась от него и с какой-то растерянной улыбкой промолвила:
– Благодарю вас, милорд.
Бастиан обнаружил, что на них смотрят – и как смотрят! Преобладала, разумеется, зависть: ведьма загребла столичного богача и теперь не выпустит, вот же успела подсуетиться, дрянь такая! Должно быть, навесила заклинаний на бедолагу, пока кружилась в его объятиях! Бастиан улыбнулся и ответил совершенно не по этикету:
– Это я должен вас благодарить, Аделин.
Ему казалось, что ноги гудят. Он подумал, что отец был прав, когда отказался отменять уроки танцев.
Больше Бастиан не думал о танцах. С улицы донесся выстрел, потом второй и третий.

Когда прогрохотали выстрелы, а зал наполнился испуганными криками и звоном бокалов, выпавших из рук, Аделин внезапно представила палевого волка с рыжим пятном на загривке. Уве в своем зверином обличье всегда вставал перед ее глазами, когда где-то начиналась стрельба. Охотники отгоняли ворон и скворцов над полями, мальчишки стреляли по мишеням, а Аделин казалось, что пальба ведется по ее брату и пули находят цель, вырывая окровавленные клочья светлой шерсти из волчьих боков.
Потом перед ее внутренним взглядом появлялся Уве – уже человек. Мертвый, окровавленный, смотревший в небо пустыми светлыми глазами. Не вернуть, не защитить, как ни старайся. Поздно. Палевый волк уже бежал в тех краях, где нет ни охотников, ни охоты.
Она бросилась было к окну – посмотреть, убедиться, что это не Уве, что с ним все в порядке! – но Бастиан удержал ее за руку и пророкотал на весь зал:
– Всем отойти от окон!
Его послушались – гости проворно отступили к стене. Никому не хотелось попасть под случайную пулю. Краем уха Аделин слышала нервный перезвон бокалов: один из официантов по-прежнему держал поднос, его руки тряслись, бокалы отплясывали, разливая шипучее. Аделин сама не поняла, как оказалась не в центре зала с Бастианом, а рядом с Золли, которая не знала, что делать: то ли плакать от страха, то ли радоваться – потому что это было пусть опасное, но все же приключение.
Бастиан подошел к окну и через несколько мгновений высунулся наружу и громко спросил:
– Что там? Кто стрелял?
Ему ответил густой бас офицера Бруни – Аделин не разобрала слов.
– Что там? Что? – пробежал по залу шепоток, но люди вздохнули с облегчением – Бастиан держался спокойно, так, словно опасность миновала.
С Уве все в порядке, напомнила себе Аделин, он обещал, что останется дома, а на кладбище и в церковь пойдет ранним утром со слугами. На мгновение ей стало так легко, что Аделин подумала: еще чуть-чуть, и взлечу. Бастиан обернулся к гостям и отчетливо проговорил:
– Элин Бартез пыталась покинуть праздник и сесть в экипаж.
Все дружно ахнули, стали оглядываться по сторонам в поисках девушки. Госпожа Бартез дотронулась до виска и со стоном:
– Элин, дитя мое! – рухнула в обморок на руки супруга, едва успевшего ее подхватить.
Аделин растерянно переводила взгляд с Бастиана на госпожу Бартез, которую пытались привести в чувство. Ведь Элин несколько минут назад была здесь, Аделин видела, как она уплетает пирожные за обе щеки, стоя так, чтобы маменька не видела. И вот пальба, крики – ей казалось, что она читает авантюрный роман.
Все произошло неожиданно, как во сне.
– Что с ней? – воскликнула Золли. Бастиан лишь махнул рукой: значит, пустяки. Все обошлось, беды не случилось. Аделин стало легче дышать.
– Жива, ее ведут сюда, – ответил он. – Все в порядке.
Он был бледен до голубизны. Потемневшие шрамы на лбу казались нарисованными – каким-то нелепым гримом, непонятно зачем нанесенным. Аделин внезапно поймала себя на мысли о том, что хочет подойти к нему. Дотронуться до изуродованной щеки, пообещать, что все будет хорошо.
Господи боже, разве она могла что-то обещать!
Через несколько минут в бальный зал ввели плачущую Элин, маленькую рыжеволосую толстушку. Матушка сразу же пришла в себя, бросилась к дочери и отвесила ей такую пощечину, что звук разнесся по всему дому. Бедная Элин едва смогла удержаться на ногах.
– Да как ты смела, дрянь! – прокричала госпожа Бартез. – Как ты смела куда-то идти и к кому-то садиться! Ты совсем рехнулась! Позор своих родителей, позор семьи! Бессовестная, бесстыжая!
Элин зарыдала еще горше, уткнувшись лицом в ладони и сгорая от стыда. Аделин хмуро подумала, что это соответствует общему духу: не радоваться, что жертва вырвалась из когтей хищника, а обвинять ее в том, что она вообще в них попала.
– Я не знаю… – всхлипнула Элин. – Это как-то само…
Бастиан отстранил госпожу Бартез и склонился над Элин, крепко сжав ее за плечи. В зале воцарилась благоговейная тишина, а над головой девушки медленно поплыли золотые пылинки – остаточная магия, причем довольно сильная. Бастиан понимающе кивнул, выпрямился и, выпустив плечи Элин, произнес:
– Это магия. Девушку очаровали, она вышла из дома против воли. Не браните ее, госпожа Бартез, она не понимала, что делает.
– Если бы не полиция… – Папаша Бартез впервые посмотрел в сторону офицеров с благодарностью. Да, не стой офицер Бруни на страже, Элин уже увезли бы из-под носа у родителей.
Все думали бы, что она вышла с подругами попудрить носик – в такой толпе не сразу сообразишь, кто и где. Никто бы не встревожился, отдавая должное еде, танцам и шипучему – что плохого может случиться на празднике? – а Элин убивали бы в эту минуту. А потом подбросили бы к дому господина Шу, чтобы высший свет Инегена убедился, насколько беззащитен.
– Вы что-то помните, миледи? – спросил Бастиан.
Элин уставилась в его лицо широко распахнутыми голубыми глазами и едва слышно ответила:
– Я… не знаю. Я ела пирожное вон там, и мне вдруг захотелось выйти. Очень сильно захотелось, словно кто-то звал. Таким тихим настойчивым голосом. И я вышла…
– Шла как во сне, – важно добавил офицер Бруни и кивнул в сторону коллеги. – Мы с Шанти так сидели, что нас с улицы не заметить. И вот она вдруг идет. Одна. Я еще подумал: как так, такие юные барышни в одиночку не ходят. Либо с родителями, либо с подружками. Или няня там еще, служанка. Но не одна, нет. Шанти сразу сказал: дело нечисто.
Офицер Шанти, маленький и лысый уроженец крайнего юга, кивнул и сказал:
– Я сперва испугался, что она слепая. Глаза белые, не видит ничего. Тут глядим – батюшки мои, у ворот экипаж, дверца открыта, ну и миледи прямо туда и идет, будто это за ней. Бруни ее схватил, я тоже встал, а этот из экипажа в нас выстрелил. Это от нервов, я полагаю. Разозлился, что помешали. Ну и мы в него пальнули, а он прочь.
Аделин невольно обрадовалась. Теперь у них есть подробное описание экипажа, кучера и лошадей, и Бастиан их обязательно найдет!
– Понятно, – кивнул Бастиан и быстрым шагом покинул зал.
Полицейские послушно отправились за ним.
Некоторое время тишина в зале нарушалась лишь всхлипываниями Элин, которая только сейчас поняла, какой опасности и каким чудом сумела избежать. Затем хозяин дома вышел вперед и вскинул руку, привлекая внимание:
– Господа! – произнес он. – Предлагаю все-таки продолжить вечер – и выпить за чудесное спасение юной Элин. У нас тут прекрасный стол и полный погреб напитков, так покажем этому мерзавцу, что не боимся его!
И господа согласились.

– Вашбродь! Смотрите! Там, внизу! Вон валяется!
Экипаж, который со стрельбой и шумом уезжал от дома Герберта Шо, видело множество свидетелей – оставалось просто идти по улице и опрашивать зевак, которые испуганно стучали по вискам. Показания разнились, конечно: одни утверждали, что кучером был сам дьявол в кроваво-красном сюртуке и с золотыми рогами на черной голове, а другие наперебой кричали, что дьявол-то как раз сидел в экипаже, и сюртук у него был синий, а палил он из трехствольной пистоли. А правил экипажем черный дракон с тремя головами, а из зада у него валил дым погуще, чем из заводской трубы.
– Магия? – предположил господин Арно на бегу. Рассказы о дьявольском экипаже уже раздражали его – он смотрел на свидетелей так, словно они все рехнулись.
– Магия, – кивнул Бастиан. – И очень сильная. Навел на всех морок, причем разный.
Они покинули город, прошли по гребню холма, и Бруни, который шагал впереди, вдруг остановился и замахал руками. Бастиан и полицмейстер подбежали к нему и увидели обломки экипажа. Ни лошадей, ни возницы, ни пассажира – лишь деревянное крошево, из которого сиротливо торчало уцелевшее колесо и обломок скамьи, обитый красной кожей.
– Это он! – воскликнул Бруни. – Точно вам говорю, я на двери царапину приметил. Вон она!
– Дьявольщина, – в сердцах выдохнул господин Арно. – Разбились они, что ли?
Он осмотрелся в поисках следов, оставленных на земле, но широкая тропа была чистой, без малейших улик.
– Если бы разбились, пострадали бы лошади, – сказал Бастиан. – А лошадей нет.
– Дьявольщина, мать ее побери, растак, – согласился с начальником Бруни, задумчиво почесывая затылок.
Они спустились с холма, встали рядом с обломками, и Бастиан, глядя на разломанное колесо, подумал: здесь что-то не так, здесь все не так. Он простер руку над деревяшками, и летний вечер на мгновение померк, утратив свою прелесть и цвета, превратившись в снимок в старой газете. Потом над обломками закружилось сверкающее облако искр остаточной магии, и останки кареты растворились в воздухе с легким шипением и треском.
Полицмейстер с шумом выдохнул воздух. Офицер Бруни не сдержал забористого ругательства. Шанти застучал пальцами по виску. А Бастиан запустил обе руки в волосы и, запрокинув голову к небу, долго стоял просто так, не двигаясь.
Струна, которая звенела в нем все это время, лопнула с протяжным стоном.
– Господин Арно, давайте вспомним еще раз, – глухо произнес Бастиан. – Он не прячет тела, а подбрасывает их. Зачем?
Полицмейстер принялся ходить по траве туда-сюда. Трава не была примята, призрачный экипаж не оставил на ней следов.
– Он хочет, чтобы их нашли как можно быстрее, – сказал господин Арно. – Еще это способ показать нам наше бессилие. Вот, он убил снова, а мы не смогли предотвратить это и не поймали его. Я читал об этом в «Вестнике современного полицейского», там одно время выходил цикл статей о маньяках.
Бастиан кивнул. Он не мог точно сказать, что сейчас чувствует – то ли обиду, то ли злость.
– Да. Бессилие, – произнес он и устало провел ладонями по лицу. – Юную Бартез не собирались убивать. Она не вписывается в его картину, но он взял ее, чтобы посмеяться над нами. Показать, что мы ничего не можем. Мы не остановим его.
Во рту сделалось так горько, что Бастиан сплюнул в траву. Отец когда-то потратил уйму сил, чтобы отучить его плеваться, даже тростью, помнится, пригрозил – помогло, набалдашник там был знатный… Офицер Бруни демонстративно размял пальцы, словно собирался вытрясти из убийцы душу – и да, это впечатляло.
– Он говорит нам: вы окружили дом полицией, вы засунули девушкам маячки, а я приду и все равно заберу то, что мне нужно, и вы меня не поймаете и не удержите. – Бастиану захотелось рассмеяться. – И он был среди гостей, это точно! Ему надо было посмотреть на произведенное впечатление. Убедиться, что мы испуганны и растерянны.
Полицмейстер усмехнулся.
– Похоже, тот лоточник не врал, когда говорил про дьявола в экипаже, – сказал он. – Почему бы ему не изобразить дьявола с драконами, раз уж взялся смеяться и запугивать…
Арно устало вздохнул и, махнув рукой, сел прямо на траву.
– Верите ли, никогда у нас такого не было, – признался он. – Тихий спокойный городок, самая большая проблема – турист потерял бумажник с чековой книжкой. Помнишь, Бруни? Орал, что ограбили, и шевелитесь, сволочи, а сам забыл его у шлюх. Хозяйка борделя принесла, с поклоном вернула, благодарила и приглашала еще. То-то жена голосила… И тут вот такое.
Он сокрушенно покачал головой. Бруни потер висок и, обернувшись к Бастиану, спросил:
– Вашбродь, простите, а как вы все это поняли?
Вечер был тихим и каким-то невесомым. Над холмами с веселым цвирканьем пролетела птичка, откуда-то издали донеслось щелканье кнута и томное мычание коров, травы пахли настолько сладко, что голову окутывало хмелем, как после бокала вина. Бастиан подумал, что это невероятно несправедливо: в такой вечер надо гулять в приятной компании красивой девушки, а не разбираться в мотивах серийного убийцы.
Идти бы сейчас по тропинке с Аделин, говорить о тех пустяках, которые разрешает светский этикет, смотреть, как солнечные лучи путаются в ее волосах…
Бастиан сердито осадил себя. Нечего лишний раз раздразнивать нервы.
– Он следит за тем, как ведется расследование, – сказал Бастиан. – Он очень осторожен, здраво оценивает свои силы и никогда бы не полез в дом, оцепленный полицией и артефактами. Вас и Шанти не было видно с дороги, но он знал, что вы там. Видел из окна.
Мало того что он маг – он еще и редкостная сволочь. Бастиан не знал, с кем легче: с магами или с мерзавцами.
– И он создал морок экипажа и выманил девицу Бартез на улицу, – продолжил он. – Потом этот проклятый морок обстрелял полицейских и промчался по Инегену с треском и блеском. Смачно плюнул всем нам в лицо, проще говоря. «Я сделаю, что захочу, и вы даже не помеха на моем пути».
– Почему девица Бартез не вписывается в его картину? – поинтересовался полицмейстер. Он сорвал легкую метелку мятлика, куснул стебель, и Бастиану подумалось, что господин Арно давно никуда не выезжал и не отдыхал.
Какой уж тут отдых, когда в городе убито шесть девушек… Если полицмейстер Инегена так и не найдет преступника, то его запросто уволят – пришлют нового полицмейстера из столицы, вот и весь разговор. Соберите вещи и освободите место для более опытных и старательных. Что тогда будет делать господин Арно? Неужели уйдет на пенсию, будет проводить время с драгоценной Медведихой…
– Если бы вписывалась, у нас уже был бы ее труп, – ответил Бастиан. – Он не отпустил бы ее просто так.
Полицейские понимающе качнули головами.
– Поймаем подонка – буду пить неделю, – признался господин Арно, и Бастиан решил, что тогда составит ему компанию. А ведь убийца бросает вызов столичному следователю. Сперва определил, на что он способен и как себя ведет в столкновении с опасными противниками, а теперь словно задает вопрос: ну, что ты сделаешь сейчас, когда я легко увожу девушку у тебя из-под носа? Ты, такой сильный, смелый и ловкий, покажи, на что ты способен?
Он ведь мог увести и Аделин. Должно быть, просто не рискнул связываться с могущественной ведьмой, пытаясь сковать ее волю. Бастиану казалось, будто он стоит во мраке и где-то рядом в непроницаемой тьме передвигается огромный паук – плетет белесые нити паутины, и в ней болтаются невидимые девичьи фигурки.
– У этих девушек нет ничего общего, кроме невинности и благородного происхождения, – произнес Бастиан, и Арно кивнул. – Они очень разные, но я уверен: человек такого склада ума, как наш убийца, не выбрал жертв просто так. Если это не сами девушки, то, может, это кто-то за ними ? Их семьи, родственники?
Господа полицейские дружно развели руками. Бастиан кивнул – ощущение, что паук смотрит на него и смеется, стало еще сильнее.
А ведь он больше не должен общаться с Аделин. Не подходить, не говорить, не использовать ее способности в работе. Раскланиваться при встрече – вот и все. Потому что их зарождающаяся дружба – Бастиану хотелось надеяться, что это именно дружба, а не что-то большее, – подставит девушку под удар.
Паук, который с ним играет, может забрать ее – а потом подбросить Бастиану изувеченный труп.
Он снова провел ладонями по лицу, пытаясь стереть ощущение чужого взгляда. Полицмейстер и офицер спокойно ждали, что решит Бастиан, и это спокойствие понравилось ему. В нем видели не заезжего выскочку, который рвется устанавливать свои порядки, а человека, готового искать правду.
– Все-таки нужен карантин, – сказал Бастиан. – Всех девиц под замок, и артефакт для рассеивания чужой магии на дверь. И пусть папаши орут, сколько захотят. Они меня уже бесят, эти папаши.
Господин Арно вздохнул.
– У нас таких артефактов три на весь Инеген, – признался он. – Я заказывал весной еще один по линии полиции, так в столице орали до трясучки, что нам и так много. Куда вам, дескать, их девать в ваших лесах, медведей отгонять?
– Дорогая штука, – поддакнул офицер Бруни. – Но, может, папашки все-таки раскошелятся? Особенно после сегодняшнего… И нам всем спокойнее будет.
Бастиан кивнул и спросил:
– Где находится архив Инегена?
– При библиотеке, – ответил полицмейстер. – А что?
– Буду изучать родословную здешних дворянских семей, – произнес Бастиан и устало рассмеялся. – Должно же быть что-то общее!

Аделин вернулась домой на закате.
Нервное веселье, которое охватило ее после приключений в гостях у господина Шо, пробиралось по телу то лихорадочным жаром, то ознобом – и тогда Аделин брала с подноса бокал шипучего, делала глоток и твердила: все хорошо, все в порядке, Бастиан его найдет. Но хмель не брал ее, не помогал успокоиться, и дурное предчувствие лишь крепло с каждой минутой.
Кусь сел на ее плечо сразу же, как Аделин покинула дом Золли, и ей стало легче. Сычик привычно подержал ее клювом за мочку уха, одарил ненавидящим взглядом слугу, который открыл перед хозяйкой двери экипажа и угрожающе заахал, распушившись: просто так, на всякий случай, чтобы не забывали, кто тут главный.
– Кусенька, как хорошо, что ты здесь, – сказала Аделин, и экипаж двинулся в сторону дома.
Поселок тонул в сиреневых сумерках, окна в домах горели теплым золотом, вдоль улиц мягкими звездами вспыхивали фонари. Откуда-то доносилась негромкая песня, в березовой рощице расхохотался филин, и возница дотронулся до виска. Аделин не сдержала усмешки: ему ли бояться бесовщины, когда он служит ведьме? Ее дом был темным и одиноким, лишь в окне Уве горел свет: брат читал перед сном.
Филин снова захохотал и зарыдал так, что Кусь принялся недовольно приплясывать на плече хозяйки. Над садом пролетела тень, и Аделин услышала:
– Ах ты, вражья тварь!
Ей снова стало холодно: она узнала голос. Гость был незваным, но не впустить его не могли. Странно только, что он предпочел остаться в саду, а не вошел в дом.
Экипаж въехал в ворота и остановился. Аделин спустилась на дорожку, и Кусь начал переминаться с лапы на лапу у нее на плече, словно чувствовал неприятности. От деревьев отделился темный силуэт, и Аделин громко сказала:
– Добрый вечер, господин Гейнсборо! Не надо там прятаться, я вас вижу!
Курт Гейнсборо был сыном бургомистра: сейчас, когда отец уехал в столицу по делам, он стал думать, что город в его руках и все здесь – его личная вотчина. Когда папенька был дома, сын старался вести себя более-менее прилично, но теперь Аделин вряд ли могла рассчитывать на хорошие манеры и достойное поведение.
– Как братец? – осведомился Курт. – Еще не засадили в клетку?
Аделин почувствовала, как лицо каменеет, наливается тяжестью, а под кожей начинает бродить огонь. «Не отвечать, – подумала она. – Он хочет, чтобы я сопротивлялась. Он именно этого и добивается. Выводит меня, чтобы я на него бросилась».
Она неторопливо пошла в сторону дома, и Курт двинулся рядом, как вторая тень. Что там полагается делать благородной даме, хозяйке дома? Пригласить в гости, предложить чаю – одна эта мысль вызывала глухое раздражение. Меньше всего ей хотелось чем-то потчевать этого человека. Кончики пальцев зудели, готовясь выплеснуть защитное заклинание, но Аделин понимала, что не сделает этого. Курт представит ее защиту как нападение и доведет дело до костра, а любящий отец ему в этом поможет.
Аделин довольно равнодушно относилась к собственной судьбе, понимая, что от людей не стоит ждать ничего хорошего и все их доброе отношение лишь до поры до времени, но что тогда будет с Уве, если ее не станет? Она прекрасно понимала, что следующий костер разведут как раз для ее брата, потому что за него никто не заступится. Силы сдерживающего заклинания иссякнут, он снова будет оборачиваться и лишится разума.
Отец говорил, что судьба пошутила над ними очень жестоко. Если бы Уве оборачивался не в волка, а в медведя, то жил бы спокойной жизнью, не теряя рассудка. Лишь оборотни-волки лишаются разума. Будучи медведем, он скрывал бы, конечно, что в полнолуние становится зверем, но у него все было бы хорошо. Но им не повезло…
– Вы что-то хотели, господин Гейнсборо? – поинтересовалась Аделин с самым любезным видом, поднявшись на пару ступеней, ведущих к дверям. – Я не приглашаю, мы уже не принимаем гостей. Поздно.
– Город гудит, – с довольной ухмылкой сообщил Курт. – Все говорят про дьявольский экипаж. Это ведь твоих рук дело, правда? Кто еще у нас тут с дьяволом приятельствует?
Ничего другого Аделин не ожидала. Если случается что-то необъяснимое, то в этом обязательно обвинят ведьму. После первого убийства в «Вестнике Инегена» появилась статья, в которой решительно требовали сжечь ведьму из поместья Декар – ведь только она могла совершить подобное злодеяние. Кому бы еще? Вместо имени автора стояло словосочетание «Неравнодушный гражданин», но Аделин прекрасно понимала, кто именно настолько неравнодушен.
Это была ненависть с первого взгляда. Курт ненавидел ее с детства. За то, что незаконнорожденная, но признанная отцом, за то, что ведьма, за то, что ходила в школу с обычными детьми и имела дерзость учиться намного лучше сына бургомистра, за то, что однажды отважилась дать ему пощечину, когда он рискнул зажать ее в школьном коридоре и попытался задрать платье и сунуть руку между ног.
Свет фонаря у дверей лег рыжим пятном на лицо Курта – скуластое, некрасивое, наполненное какой-то злобной решимостью. Прядь темных волос упала на лоб. «Он готов со мной расправиться, – отстраненно подумала Аделин. – Он давно этого ждал».
– Вас сегодня не было на празднике. – Аделин улыбнулась так очаровательно, как только могла. – Может, это дело как раз ваших рук?
– Ах ты… – прошипел Курт сквозь зубы и занес руку для пощечины.
Наглая тварь, которая должна была слушать его с низко склоненной головой, осмелилась ответить обвинением на обвинение! Аделин перехватила его запястье, сжала так, как учил отец – боль и вязкое похрустывание костей обычно убеждают в том, что надо думать головой, а не чем-то другим.
– Вы ведь меня совсем не боитесь, господин Гейнсборо? – осведомилась Аделин, продолжая мило улыбаться. Леди всегда остается леди, даже если ее вот-вот убьют, а она сопротивляется. В окне мелькнуло встревоженное лицо Мари, потом выглянул Барт, один из слуг. В руках он держал ружье. «У меня есть свидетели, отлично», – подумала Аделин с какой-то жестокой радостью.
– А ты мне угрожаешь? – осклабился Курт. – Давай, расскажи уже. Ты убила Адайн Сили, потому что у твоего братца ничего с ней не вышло. Сношаться втихомолку это ладно, а вот законный брак ему никто не разрешил и вы обиделись, да? Почему ты убила остальных? Он тоже пытался к ним подкатить?
Он смотрел на нее ледяным пронизывающим взглядом – тем, за которым следует выстрел. Аделин с усилием опустила его руку, причинив Курту дополнительную боль, разжала пальцы и холодно сказала:
– Убирайтесь, господин Гейнсборо. Завтра я еду в полицию и расскажу о вашем визите и обвинениях. И отправлю письмо вашему отцу обо всем, что случилось, – заказное с уведомлением, чтобы вы его не перехватили. Пусть знает, какие речи позволяет себе его благовоспитанный сын.
Бургомистр Гейнсборо был той самой яблоней, от которой яблочки не укатываются далеко, и он, конечно, даже не упрекнул бы драгоценного отпрыска. Нахамил ведьме? Так ей и надо, не о чем волноваться! Однако Курт побледнел и сжал губы.
В следующий миг Аделин упала на ступеньки, сильно ударившись головой. В глазах потемнело, левую щеку окатило жидким огнем, вечерний мир поплыл куда-то в сторону, размазываясь темными пятнами, голове сделалось жарко и мокро. «Пощечина, – подумала Аделин, закусив губу, и попробовала подняться. – Он меня ударил».
Кусь издал громкий и яростный вопль и спикировал на Курта с твердым намерением выцарапать ему глаза. Курт с силой махнул рукой, и растрепанный комочек перьев со стоном улетел в траву. В ту же минуту распахнулась дверь, и на крыльцо выбежала Мари с фонарем в руке и остальные слуги, возглавляемые Бартом.
– А ну! – прокричал Барт. Он страшно боялся – все-таки сын бургомистра! – но ружье в его руках не плясало. – Пошел вон отсюда! Давай, шевелись!
Слуги торопливо помогли Аделин подняться и встали так, чтобы закрыть ее от Курта. Тот снова оскалился и провизжал, срываясь на истерическое шипение:
– В кандалы! Всех вас! Ты видишь, холоп, кто я?
– Сейчас пулю мою увидишь! – твердо пообещал Барт. – Вали отсюда, пока жив! Да пошустрее!
Курт сделал шаг от ступеней – гневное воодушевление стало покидать его, когда он понял, что щит «сына бургомистра» не так уж силен перед возможностью получить пулю в голову. А Барт выстрелил бы: он рос в доме отца Аделин с самого детства и любил Аделин и Уве, как родных брата и сестру.
На земле сверкнула бриллиантовая звезда – вылетела из прически, когда Курт ударил Аделин. Грязно выругавшись, Курт с силой впечатал ее в землю каблуком, развернулся и быстрым шагом пошагал к воротам.
– Вали давай, шустрее! – посоветовал Барт, не опуская ружья. – Сам ты холоп, понял? Я не холоп, я человек семьи, слышал?
Ноги сделались ватными, и Аделин обмякла в руках слуг, сумев лишь прошептать:
– Кусик…
Из дома выбежал Уве, бросился к сестре. Один из слуг кинулся туда, где возился темный комочек перьев, и Мари воскликнула:
– Вот он, миледи, он жив! Ой, миледи, у вас кровь…
И стало совсем темно.
– …да, милорд, уже дали знак, – произнес Барт из темноты. Доктор Холле скоро будет.
– Хорошо. Садитесь, пишите обо всем, что видели. Курт Гейнсборо напал на мою сестру, нанес ей увечье. Барт, потом отвезешь все в город, передашь лично в руки господину Арно. Я начинаю дело о защите чести и достоинства моей сестры. Пусть не думают, что это сойдет им с рук. Я дойду до ее величества, если понадобится.
– Да, милорд. – Голос Барта по-прежнему дрожал от возмущения.
Уве говорил так, словно не было ни оборотничества, ни другого недуга. Здоровый и разумный мужчина, глава дома Декар, который заступается за сестру, как и положено брату в такой ситуации. Аделин открыла глаза – над головой медленно плыл потолок ее спальни. Голову наполняла боль, и, вспомнив пернатый комочек, безжизненно улетевший в траву, и звезду, которая хрустнула под каблуком Курта, Аделин едва не захлебнулась от обиды и бессилия.
Она живет, не причиняя никому вреда, не делая ничего плохого. Она просто живет, и все равно будут такие, как Курт Гейнсборо, которые придут и уничтожат все, что ей дорого. У нее все отнимут и изувечат, и будут считать себя правыми.
– Тихо, тихо! – Уве склонился над ней, Мари проворно подала чашку чая.
– Миледи, не плачьте!
Ей помогли сесть, подложили подушки под спину. К своему удивлению Аделин поняла, что чувствует себя почти хорошо. Да, болела голова и шея, да, ее тошнило, но она знала, что сможет с этим бороться.
– Как там Кусь? – спросила Аделин, приняв из рук Мари чашку. Чай был крепким, ароматным, а горсть приправ, добавленных в кипяток, сделала его еще и целебным. Аделин сделала глоток и подумала, что утром встанет на ноги.
Она попробовала отправить в чай личное заклинание для восстановления сил и не смогла этого сделать. Увы, ведьмы не могут колдовать, если болеют… Особенно если их перед этим ударили по голове.
– Живой! – подал голос Барт. Он сидел за столом и торопливо писал на большом листе. – Встрепенулся, цапнул меня и был таков.
Аделин невольно вздохнула с облегчением. Какая же сволочь этот Курт! Ударить крошечное беззащитное существо!
А чудовищами назовут ее и брата. И Бастиана с его изуродованным лицом и такой хорошей, неинквизиторской душой. И ничего с этим не поделаешь.
– Голова болит? Сильно? – Спросил Уве. Теперь он был главным, теперь он мог заботиться, беречь и защищать, и Аделин невольно улыбнулась.
– Да, но уже легче, – ответила она, чувствуя отвратительную липкость волос на затылке. Аделин подняла руку и дотронулась до головы. Прическа рассыпалась, звезды, подаренные Бастианом, вынули и положили на прикроватный столик. Ссадина пульсировала и ныла.
– Я все написал, миледи, – сказал Барт, и Мари заняла его место и взяла чистый лист. – Будет ему! Пусть не думает, что легко отделается! Это же надо, благородную барышню подкарауливать! Бить!
– Дрянь, слов нет, – согласилась Мари.
Внизу хлопнули двери, и Аделин услышала встревоженный голос доктора Холле.
Дурное предчувствие, которое охватило ее вечером, не уходило, а только крепло.

Глава 5
Ведьма! Ведьма!

– Так где вы его нашли?
Бастиану удалось поспать всего полтора часа: сейчас он сидел в кабинете полицмейстера, пил чашку за чашкой крепчайший кофе и надеялся, что все не так плохо, как выглядит на первый взгляд.
Ясным было одно: это дело предстоит вести именно ему. Если в преступлении замешана ведьма, то работать с ней станет не обычная полиция, а инквизиция.
И это было правильно. Он собирался спасти Аделин, а не утопить.
– Там между Итманом и Инегеном есть березовая рощица, – ответил полицмейстер, которого новости выдернули из кровати, из объятий драгоценной Медведихи, и господин Арно выглядел крайне довольным. – Юный Гейнсборо сидел на березе и ухал.
– Ухал, – повторил Бастиан, представляя себе эту увлекательную картину. – Как филин.
– Да! – воскликнул господин Арно. – Врачи осмотрели его – полностью лишился рассудка. А еще вечером все было нормально. Слуги говорят: уходил из дома, как всегда. Кому по зубам, кому в зубы.
– Драчливый, значит? – осведомился Бастиан.
– О, еще какой! – с некоторым привычным возмущением ответил полицмейстер. – Чуть что не по нему, так сразу зуботычина, это если простому сословию.
Бастиан усмехнулся. Он навидался таких молодчиков в столице. Рожденные с золотой ложкой во рту, у знатных и богатых родителей, они считали весь мир своей собственностью, и их наглость не знала ни границ, ни берегов. Устроить гонки на самобеглых экипажах по главному столичному проспекту, передавив дюжину перепуганных прохожих? Легко! Отцы выкупят. Поджечь самый крупный бордель, чтоб шлюхи бежали голыми по улицам? Да запросто! Поймать купца, который отказался угощать бесплатно, вымазать в дегте и вывалять в перьях? Пара пустяков!
– А с благородными как? – спросил Бастиан.
Господин Арно хмыкнул и покачал головой.
– А с благородными дает волю языку, – ответил он. – Вроде бы без прямых оскорблений, но сами знаете, как это бывает. Иногда лучше в рожу получить, чем всякую дрянь слушать. Его вызывали на дуэли, но там сразу папаша на дыбы становился и обещал: вам жизни не будет, можете паковать свое исподнее и убираться из города. Так что вызовы забирали обратно…
С улицы донеслись чьи-то голоса. Бастиан бросил взгляд в окно – шли какие-то молодые хмельные гуляки, поддерживая друг друга.
– Ура филину! – прокричал один из них, и остальные поддержали с глумливым хохотом:
– Ура филину!
По улице раскатилось уханье на разные голоса. Молодые люди явно не были приятелями бургомистрова сына. Арно молча махнул рукой в сторону окна: вот, уже отмечают. Курт Гейнсборо не пользовался ни уважением, ни любовью горожан.
– Он пошел в Итман, к Аделин Декар, – продолжал полицмейстер, хлопнув ладонью по стопке свежих писем. – Напал на нее, ударил на глазах слуг, сыча ее пнул. Ну сыча-то и я бы пнул, уж очень кусается. Цапнул меня однажды за погон, представляете?
Бастиан откинулся на спинку стула и сделал еще один глоток. Кофе почему-то стал немилосердно горчить.
Картина вырисовывалась простая и примитивная. Сын бургомистра почему-либо поссорился с ведьмой. Она не стала терпеть обиды, как это делали остальные горожане, прочла заклинание, и Курт Гейнсборо лишился рассудка, не успев дойти до дома.
Бастиан готов был поклясться, что Аделин не делала ничего подобного. Но он никогда не убедит в этом бургомистра и горожан.
Во всех неприятностях испокон веков винили ведьм.
– Что ж, – вздохнул Бастиан. – Пойдемте навестим этого филина, посмотрим, о чем он там ухает.
Уханье они услышали еще на ступеньках больницы – тоскливое и угрюмое, оно летело откуда-то из глубины спящего здания. Доктор Холле, который четверть часа назад вернулся из Итмана, выглядел сосредоточенным и суровым. Набросив на плечи халаты, Бастиан и господин Арно пошли за ним на третий этаж.
– Как себя чувствует госпожа Декар? – поинтересовался Бастиан. Доктор одарил его весьма выразительным взглядом, и Бастиан понял, что Холле уверен в невиновности Аделин. Уверен и готов сражаться за свою правоту.
– Сотрясение мозга, – ответил он. – Негодяй дал ей пощечину, она упала, ударилась головой о ступеньку. Крепкий череп! Иначе была бы мертва.
Бастиан подумал, что, пожалуй, все в Инегене вздохнули бы с облегчением. Соседство с ведьмой никого не радует, даже если с этой ведьмой поддерживаются вполне приятельские отношения.
– Она пришла в себя, – продолжал Холле. – Я велел ей оставаться в постели и ни в коем случае не вставать. Вы понимаете, господин Беренгар, что после сотрясения мозга ни один волшебник не способен колдовать?
Бастиан кивнул. Разумеется, он это понимал. Аделин невиновна, и он не собирался ее обвинять в несчастье Курта Гейнсборо.
– Конечно, – ответил Бастиан. – Осталось убедить в этом бургомистра.
Холле презрительно фыркнул.
Курт Гейнсборо сидел в отдельной палате – устроившись на корточках на койке, он смотрел в окно на стареющую луну и тоскливо ухал. Когда дверь открылась и вошли гости, Курт спрыгнул с кровати и принялся бегать кругами по палате, размахивая руками, как крыльями, и злобно хохоча.
– Да, очень похоже на филина, – не сдержал усмешки полицмейстер. – Знаете, это, конечно, плохо, так говорить. Но он это заслужил. Так ему и надо.
Доктор посмотрел на него с искренним уважением.
Бастиан прошел в палату, схватил Курта за руку и, дернув к себе, взял его за плечи. Сумасшедший издал болезненный вздох и снова разразился уханьем. Из уголка рта потянулась тонкая ниточка слюны. Бастиан всмотрелся в глаза Курта, в которых теперь не было и тени разума, и удовлетворенно кивнул.
– Да, – сказал он. – Магия. Его свели с ума направленным магическим ударом.
Бастиан разжал руки, и Курт забрался на койку и повернулся к окну, лицом к луне. На его запястье Бастиан увидел пятна синяков – чьи-то пальцы держали сына бургомистра.
Аделин пробовала защищаться? Скорее всего.
– Допрашивать тут некого, как я понимаю? – осведомился господин Арно.
Бастиан утвердительно качнул головой.
– Он безумен, – произнес он. – Боюсь, это не исправишь.
– Попробуем, – откликнулся доктор Холле. – У нас есть замечательный врач, Поль Гошар. Он приложит все усилия.
Бастиан обернулся и понял, чего от него ждут доктор и полицмейстер.
– Это не Аделин, – твердо сказал он. – Да, она могущественная ведьма, но такое заклинание ей не под силу. – Бастиан поймал взгляд Холле и добавил: – Тем более с учетом сотрясения мозга. На всякий случай жду от вас, доктор, официальных бумаг по осмотру господина Гейнсборо и госпожи Декар с вашими выводами. И уточните отдельной строкой, что ведьма не может колдовать после такой травмы.
Доктор посмотрел на него с искренним уважением, словно ожидал от Бастиана совсем другого и готовился отстаивать невиновность Аделин с той же решимостью, с которой давеча наставлял на Бастиана пистолет.
Летняя ночь клонилась к рассвету – в тихом воздухе уже чувствовалось движение ветра и жизни. Где-то в садах начали просыпаться птицы, перекатывая в горлышках песни. Полицмейстер зевнул, спрятал руки в карманы и, поежившись, спросил:
– Что думаете, вернуться прикорнуть на часок или еще кофе?
– Давайте прикорнем, – сказал Бастиан. – Нам нужны силы.
Он чувствовал, что спокойный сон придет к ним еще не скоро.

– На костер! Немедленно на костер! Эта мразь должна сгореть!
Бургомистр, который спешно вернулся в Инеген после телеграммы, рвал и метал. Лежа на металлической лавке в подвальной камере, Аделин слышала его вопли из кабинета полицмейстера на первом этаже и представляла, как он брызжет слюной во все стороны.
Отец и сын Гейнсборо жили в полной уверенности, что им все дозволено. Папе можно разорять и вышвыривать из города тех, кто рискнет сказать слово поперек. Сыну можно бить женщин, которые ему не нравятся. Делай все, что хочешь, никто не осмелится встать у тебя на пути.
А теперь кто-то встал. И Курт ухает филином, не успев дойти до дома.
Конечно, в ее виновность никто не поверил. Пусть ее боялись, но Аделин все-таки имела репутацию достойной женщины и законопослушной ведьмы, к тому же у нее были показания свидетелей и заключение врача. Все горожане, узнавшие о том, кто именно так громко ухает в больнице, считали, что Курт Гейнсборо получил по заслугам, что он давно нарывался и за такое надо не карать, а награждать.
Ведьма воспитала, раз папаша не воспитывал.
Но его отец, разумеется, придерживался совсем другого мнения, и господин Арно был вынужден приехать к дому Декар и предъявить Аделин ордер на ее арест, спешно выписанный лично бургомистром. Буквы тряслись, словно написанные пьяной рукой, – глава города не помнил себя от гнева. Полицмейстер выглядел так, словно был вынужден переступать и через себя, и через свои чувства, и через все принципы, которым служил много лет.
– Доктор Холле пообещал, что лично присмотрит за Уве, – сказал он так, словно это могло что-то исправить. Аделин смогла лишь кивнуть.
Она ведь всегда знала, что будет именно так. Однажды ее обвинят в том, чего она не совершала, и господин Арно приедет, чтобы забрать в тюрьму ту, которую хотел бы видеть женой младшего сына. И ничего уже не поможет – просто потому, что ее хотят уничтожить.
Аделин позволили собрать необходимые вещи и одеться в простую и удобную одежду, и она невольно обрадовалась тому, что ее не волокут из родного дома в нижней рубашке, как волокли всех ведьм на протяжении всей человеческой истории. Уве, который выглядел сосредоточенным и серьезным, проводил ее до полицейского экипажа, и там его лицо нервно дрогнуло – так, будто ребенок устал быть взрослым и позволил себе на мгновение по-настоящему испугаться за сестру и свое будущее.
– Все будет хорошо, Лин, – произнес он с надеждой. – Я не покину дома без Барта, обещаю. И вообще… – Уве посмотрел на полицмейстера и сказал: – Я уверен, что это какое-то недоразумение. Все должно разрешиться, полиция разберется, что ты ни в чем не виновата.
Господин Арно лишь кивнул, избегая смотреть на Уве, и экипаж поехал в город. Аделин сидела на скамье рядом с ним, гордо выпрямив спину и вскинув подбородок, и со стороны казалось, что они едут на прогулку, вот только полицмейстер не знает, куда себя деть от стыда.
Держаться спокойно и гордо и не сдаваться – вот все, что Аделин могла делать, достоинство было единственным, чего у нее еще не успели отобрать.
Самообладание окончательно покинуло ее, когда Аделин вошла в камеру в сопровождении офицера Бруни, который держался хмуро и виновато, словно это из-за него ее сюда и привезли. Аделин почти без чувств опустилась на лавку, спешно застеленную чистой простыней, и уткнулась лицом в ладони, пытаясь хоть как-то закрыться от несправедливости. Еще вчера она способна была окружить себя непроницаемой завесой: все видели бы девушку, которая спокойно сидит на лавке, а Аделин за этим мороком могла бы кричать, рыдать в голос, бить кулаком в стену, выплескивая боль и горе.
Ей стало бы легче, обязательно. Но теперь она не могла ничего сделать. Удар Курта Гейнсборо отнял у нее магию.
– Совести у людей нет, – сообщил Бруни таким тоном, что было ясно: он тоже на стороне Аделин, уверен в ее невиновности, и его не переубедить никакими доводами обвинения. – Вы не плачьте, барышня, господин следователь говорит, что вы тут ни при чем. И вся полиция за вас, и люди в городе тоже. Может, уже вечером домой поедете.
Аделин шмыгнула носом, пытаясь сдержать слезы. Сколько раз она лежала ночью без сна, представляя, что однажды ее обвинят в том, чего она не совершала, – такова судьба любой ведьмы. Ее не избежать, как ты ни старайся и что ты ни делай. Вот все и свершилось.
– Он правда ухает, как филин? – глухо спросила Аделин.
Бруни ухмыльнулся, словно всецело одобрял расправу над Куртом, кто бы ее ни совершил.
– Еще и летает, ну то есть бегает и руками машет, и гадит, простите за выражение, не в горшок, а где попало, – сообщил он. – Так ему и надо! Весь город радуется, вот честно вам говорю, – Бруни сделал паузу и чуть ли не смущенно добавил: – Вы, миледи, если перекусить захотите или там винца, или чего еще, да там хоть поговорить захотите, то зовите меня или Шанти, запросто. Все принесем, все сделаем.
Когда он вышел из камеры, сокрушенно качая головой, Аделин поняла, что настолько устала, что не может даже плакать. Глаза были сухими, голова – тяжелой и горячей. Она свернулась калачиком на лавке – когда лежишь, не так сильно болит затылок – и подумала, что за Уве присмотрят, это самое главное. А вот что будет потом, когда ее сожгут…
Почему-то Аделин не сомневалась в том, что все кончено. Как будто для ведьмы возможны другие варианты! Бастиан на ее стороне, полиция тоже, но бургомистр обязательно захочет с ней расквитаться и лично подпишет смертный приговор.
Может, он уже и подписал его. И сейчас едет в участок с бумагами. Ведьма была язвой на Инегене и окрестностях, вот и пришло время эту язву выжечь каленым железом.
Да и зачем Бастиану ссориться со здешней властью, пусть он и уверен в невиновности Аделин? Ради ведьмы? Он ведь не сошел с ума. Аделин ему никто. Просто девушка, с которой свела судьба, а ради такой не пойдут наперекор бургомистру. Бастиан завершит расследование, уедет отсюда и обо всем забудет. Пройдет полгода, и он не вспомнит ни лица Аделин, ни ее имени.
Да, Аделин ему понравилась – вчера на балу это заметил бы и слепой. Но он выбросит ее из головы сразу же после казни. Аделин хотелось верить, что это все-таки не так, но она не могла. Сейчас в ней говорило глубинное, природное чутье всех ведьм, которые вот так же ждали собственную казнь и понимали, что надеяться не на кого.
Все ведьмы встречают свой конец в одиночестве. Так было и так будет всегда.
– Где эта тварь? – раздалось на лестнице.
Бургомистр – низкорослый, весь какой-то дерганый, как поломанная марионетка, – влетел в коридор перед камерой. Полицмейстер шел за ним с таким видом, словно присутствие главы города вызывало у него приступ острой зубной боли. Последним в коридор перед камерой вбежал какой-то мелкий чиновник, в руке которого Аделин заметила пузырек с нюхательной солью.
– Лежит! – рявкнул бургомистр и ударил по решетке так, что отдалось до чердака. – Развалилась! Ты за все ответишь, гадина! За все! Слышишь меня, ты, дрянь!
Аделин отстраненно подумала, что если бы не очень дальнее родство с королевской фамилией, то такой припадочный ни за что не просидел бы в кресле бургомистра так долго. Ну да, вот он, хозяин здешних лесов и полей, беснуется. И никто ему не скажет, что он, мягко говоря, ведет себя не так, как подобает джентльмену.
– Я его не трогала, – лениво ответила Аделин и перевернулась на другой бок, спиной к камере. – Это он меня ударил. Почитайте отчеты доктора Холле. Послушайте свидетелей. Вы не заткнете рты всем.
Решетка загрохотала – видно, Гейнсборо-старший теперь тряс ее обеими руками. Если бы он мог дотянуться до Аделин, то, вполне возможно, надавал бы ей пинков, настолько его разъярило равнодушное спокойствие ведьмы, однако тюремную решетку было не своротить просто так. Полицмейстер молчал, не сводя взгляда с хозяина города: такой концерт не каждый день увидишь.
– Шлюха! – заорал бургомистр так, что на улице услышали. – Я подотрусь его отчетами! Тебе конец, тварь! Я тебя сожгу, слышишь? Сожгу!
Аделин невольно обрадовалась тому спокойствию, которое неожиданно окутало ее. Пусть этот маленький человечек орет и поливает ее грязной бранью, пусть он уверен в своей правоте – это уже не важно. Не имеет значения.
Она вспомнила старую книгу с легендами народов Дальнего Восхода и фразу, которая еще в детстве врезалась в память: благородный дух всегда проходит свой путь до конца – в этом и заключается торжество правды и посрамление зла и тьмы. Аделин прекрасно знала, что правды ведьмам не полагается, что приговор ей уже вынесен, и теперь хотела лишь одного.
Пусть палачи не увидят ее слез. Пусть палачи не услышат ее мольбу. Пусть у нее хватит сил.
Она не доставит им такого удовольствия.

– Госпожа Декар невиновна. И вы это понимаете.
Обстановка в кабинете бургомистра была слишком пышной и слишком давящей. Конечно, на жителей Инегена производила впечатление и дорогая мебель из южного темного дерева, и портреты их высочеств на стенах, и флаги города и страны, но Бастиану было трудно дышать. Хотелось выйти на свежий воздух как можно скорее.
Бургомистр откинулся на спинку кресла, и Бастиан подумал, что Гейнсборо-старший уже успел взять себя в руки и теперь действовал с холодной рассудительностью. Он хотел отомстить за безумие сына и был готов пойти на все, чтобы отправить Аделин на костер.
Конечно, это не превратит филина обратно в Курта Гейнсборо, но бургомистр хотя бы обретет спокойствие духа. Повезет сына в столицу, к тамошним знатокам магии и артефакторики – может, после их работы Курт начнет хотя бы снимать штаны перед тем, как справить нужду.
– Мой сын лишился разума по ее вине, – с ледяным спокойствием произнес бургомистр. Он говорил так, словно уже продумывал ту речь, которую скажет перед казнью, выступив перед горожанами. – Да, признаю, Курт очень вспыльчив: его нетрудно вывести из себя. Но он мог ударить женщину только в том случае, если она вышла за границы достойного поведения. Усмирить взбесившееся животное можно только палкой.
Бастиану захотелось рассмеяться в голос. Разумеется, виноват тот, у кого голова разбита о ступеньку. Ни в коем случае не драгоценный сыночек.
– Ведьма разъярилась, – продолжал Гейнсборо-старший. Теперь Бастиан отчетливо слышал, как бургомистр диктует ему правильные выводы: он не раз видел такую манеру общения у важных чиновников. Дескать, слушай и запоминай, что тебе говорят умные люди, потом скажешь слово в слово, и без отсебятины. – Я давно говорил, что ее нужно изгнать из города вместе с братцем. Покойный Декар был достойным господином, в отличие от своих детей.
«Да неужели, – мысленно усмехнулся Бастиан. – Так ты и изгонишь из города благородную барышню с миллионом карун на счету. Тут нужно действовать тоньше, потому что барышня – ведьма и однажды обязательно сделает что-то противозаконное. И тогда ты с чистой совестью отправишь ее сперва в тюрьму, а потом на костер. А там назначишь себя опекуном ее брата и наложишь лапу на денежки. Что потом будет с Уве Декаром – ясно, что ничего хорошего. Он ненадолго переживет сестру».
– Она отомстила Курту, – бургомистр поворошил пальцем бумаги на столе; в одной из них Бастиан узнал свой отчет, – своей поганой магией. Долго же продержалась, но гнилое нутро никогда не спрячешь до конца. Вы сами пишете, что это была именно магия. Вот: «…безумие наслано направленным магическим ударом».
Бастиан прикрыл глаза. Сквозь усталость, горечь и тоскливое бессилие стало пробиваться далекое понимание – он чувствовал, что надо сделать.
Отец бы это одобрил. Он вообще любил нестандартные решения сложных задач. А это было как раз таким.
– Да, но я не пишу о том, что удар направила госпожа Декар, – произнес Бастиан тем тоном, которым обычно общался начальник инквизиционного департамента. Собеседник, как правило, начинал испытывать горячее стремление вытянуться во фрунт и внимать каждому слову. – Из-за сотрясения мозга она до сих пор не может колдовать и не сможет еще несколько дней. Это говорю я, и подтверждает доктор Холле.
Но Гейнсборо-старший лишь отмахнулся.
– Доктор Холле старый друг ее семьи. Конечно, он скажет все, чтобы выгородить ведьму. К тому же он изрядно подогрет ее деньгами. Насколько я знаю, она щедро платит, когда требуется.
Бастиан тонко улыбнулся.
– Вы и сами понимаете, что это ложь, – сказал он и добавил с той улыбкой, которую можно было назвать обаятельной: – Вы хотите отправить на костер невиновную, прекрасно осознавая, что к несчастью вашего сына она не имеет никакого отношения. Я правильно вас понимаю, господин Гейнсборо?
Маленькие серые глаза бургомистра сощурились.
– Если я правильно помню, то ваш отец – бывший министр Беренгет, который начинал как охотник на ведьм, – процедил он. – Тот, кто собственноручно уничтожил десятки таких, как эта Декар. – Гейнсборо-старший презрительно ухмыльнулся и добавил: – Он в гробу переворачивается от того, что его сын заступается за ведьму.
Первым порывом Бастиана было подняться и впечатать бургомистра блеклой физиономией в стол – так, чтобы все бумажки и книжки залило кровью, чтобы эта мразь с тусклым лицом больше никогда не осмелилась марать имя его отца своим языком. На мгновение он даже ощутил металлический запах крови – и сразу же опомнился. Именно этого Гейнсборо и добивался. Он сожжет Аделин, а потом отправится к своим венценосным родственникам, и Бастиана как минимум отстранят от дела.
Он вздохнул и совершенно спокойно сказал:
– Мой отец никогда не преступал закона. И не притягивал закон для сведения личных счетов с невинными. Инквизиция в моем лице не визирует смертный приговор для Аделин Декар. Это все, что я могу вам сообщить, господин Гейнсборо.
Некоторое время бургомистр пристально рассматривал его – так пристально, что шрамы Бастиана стали ныть. Он словно размышлял, как этот урод смеет сопротивляться, когда должен просто кивнуть и отправиться выполнять.
– В исключительных случаях визировать приговор можно и без инквизиции, – с улыбкой сообщил Гейнсборо-старший. – А безумие моего сына как раз является таким случаем, и ее величество, я уверен, с этим согласится. Таков закон, господин Беренгет. Вы ведь не спорите с законом? Вы ведь служите закону, я правильно понимаю?
Бастиан прикрыл глаза. Ему вдруг показалось, что по стене скользнула знакомая тень, а в ушах прозвучал знакомый голос:
«Все правильно, сын. Делай так, как решил».
Бастиан усмехнулся и ответил:
– Разумеется, нет. Когда вы решили устроить казнь?
Бургомистр для вида поворошил бумажный календарь на столе и сообщил:
– Завтра утром. Сегодня об этом напишут в газете.
Вот ведь невтерпеж! Бастиан кивнул и подумал, что надо как можно скорее отправить кого-то в поместье Декар: любой ценой удержать Уве в доме и не дать ему газету. Глубокое потрясение способно снять те узы, которыми Аделин опутала брата, и тогда Уве может обернуться волком, хоть сейчас и не полнолуние.
Только оборотня тут и не хватает для полного счастья.
Выйдя на улицу, он какое-то время стоял на мостовой, собираясь с мыслями. Возможно, убийца дев, который подставил Аделин, сейчас смотрел на него, пытаясь понять, что именно планирует уродливый столичный инквизитор. Ну нет, это будет сюрприз для всех – особенно потому, что Бастиан не спорит с законом и действует исключительно по закону.
А ведь какая силища… Околдовать юную Элин Бартез, создать морок призрачного экипажа, который продержался почти час, и в тот же день выбить мозги Курту Гейнсборо! Бастиану показалось, что этот случай войдет в учебники.
Он устало пошел в сторону полицейского участка – по закону именно инквизитор, который вел дело, должен донести до ведьмы сообщение о казни.
Полицмейстер и офицер Бруни стояли в дверях: то ли пришли, то ли собирались куда-то пойти, и оба уставились на Бастиана с одинаковым выражением на лицах.
– Не могу вас обрадовать, – сообщил Бастиан, и Бруни сжал зубы. – Бургомистр подписал личный указ о костре для госпожи Декар. Я не смог его переубедить.
Несколько мгновений стражи порядка молчали, а потом Бруни пророкотал:
– Дрянь же такая, а! – и было видно, что он готов пойти и настучать бургомистру по физиономии.
– Дьявольщина… – сокрушенно произнес господин Арно, осторожно придержав Бруни за руку. – То есть все? Костер? Когда?
– Завтра утром, – угрюмо ответил Бастиан. – Давайте ключи от камеры, пойду к ней.
Аделин сидела на лавке с таким видом, словно находилась у кого-то в гостях. Простое, но красивое платье, волосы, аккуратно заплетенные в косу, идеальная осанка – и Бастиану показалось, что стены камеры уплывают куда-то прочь, и девушка теперь просто сидит где-то с книгой в руках, и нет больше ни тюрьмы, ни грядущей казни. Увидев Бастиана, Аделин вздрогнула, ее лицо из спокойного и гордого вдруг стало растерянным и несчастным, словно она как-то сразу все поняла и утратила последнюю надежду.
– Что? – прошептала она.
Бастиан отпер дверь камеры, неожиданно подумав, что Аделин может решиться на побег. Вошел, сел рядом и негромко сказал:
– Аделин, бургомистр подписал указ о вашей казни. Муниципальная власть признала вас виновной в злонамеренной волшбе и насылании безумия на Курта Гейнсборо.
Дьявольщина, у него язык отказывался говорить! Несколько мгновений Аделин сидела неподвижно, лишь губы шевелились, словно она беззвучно молилась. Потом по ее щеке пробежала слезинка, и Бастиан услышал едва различимый шелестящий шепот:
– Я невиновна. Я не делала этого.
– Я знаю, – сокрушенно произнес Бастиан. – Но ни я, ни свидетели не смогли его переубедить.
Аделин удивленно посмотрела на него, словно не поверила в услышанное.
– Вы мне верите?
– Верю, – кивнул Бастиан.
Лицо Аделин дрогнуло.
– Вы, инквизитор, верите ведьме? – спросила она.
Бастиан снова кивнул и осторожно взял ее за руку. Аделин на мгновение замерла, словно его прикосновение было капканом, а потом сжала его пальцы.
– Верю, – ответил Бастиан. – Потому что вы ни в чем не виноваты, Аделин. Убийца девушек подставил вас потому, что вы помогли мне открыть часть правды о нем. И у меня в руках списки, в которых есть его имя. И вы… – Он сделал паузу, собираясь с духом, а потом сказал: – Вы важны лично для меня, и он это понимает.
Аделин смотрела на него так, словно хотела, чтобы он замолчал. Чтобы он не произнес больше ни единого слова.
– Пообещайте мне одну вещь, – сказал Бастиан и вдруг неожиданно для себя самого поднес ее пальцы к губам и очень тихо произнес: – Пообещайте быть сильной. И верьте мне, что бы ни случилось. Хорошо?
Аделин всхлипнула. Сейчас, в тюремной камере, она была такой маленькой и слабой, что у Бастиана сжалось сердце.
– И вы… – так же тихо промолвила Аделин. – Поклянитесь именем и памятью вашего отца, что поможете Уве. Пожалуйста, Бастиан. Это единственное, о чем я могу вас попросить.
– Обещаю, – откликнулся Бастиан, и Аделин освободила руку и прошептала:
– А теперь… теперь уходите. Пожалуйста, уходите.
Бастиан не помнил, как поднялся из тюремного подвала и вышел на свежий воздух. Ему казалось, что он слышит, как там, под землей, рыдает гордая и несчастная девушка, которая хотела, чтобы он не видел ее слез. На спинке скамьи сидел растрепанный Кусь – словно часовой, несущий вахту. Бастиан подошел к нему, осторожно погладил по голове: сыч поежился и издал тихий горестный возглас.
Должно быть, ему тоже хотелось плакать.
– Ничего, друг, – сказал Бастиан. – Осталось совсем чуть-чуть.
Кусь вздыбил перья, будто советовал наглецу отправиться куда подальше. «Не зли меня, – почти услышал Бастиан. – И так всю душу вывернуло».
Бастиан вздохнул и быстро пошел в сторону банка.
Ювелирная лавочка Моше работала, и Бастиан убедился, что дела у него идут неплохо: когда он подходил, из подвальчика вышла целая стайка улыбающихся девушек с простенькими пакетами – все сделали покупки. Возможно, им понравились цепочки, над которыми Моше работал в прошлый раз. Когда они прошли, то Бастиан бросил на ступени личное заклинание, заслонив подвальчик от всех видов магии, и вошел в лавочку.
Моше по-прежнему сидел на своем стуле, но на этот раз не плел цепочку, а что-то старательно вписывал в толстую книгу. Ювелир довольно напевал себе под нос старую матросскую песенку про куртизанку, которая не дождалась парня на берегу, на стойке перед ним лежала аккуратная стопка крупных купюр.
– Смотрю, пошли дела? – поинтересовался Бастиан.
Моше оторвался от своей книги, смерил Бастиана оценивающим взглядом и снова опустил глаза к странице.
– А, снова вы.
– Снова я, – с улыбкой сказал Бастиан и, вынув из внутреннего кармана чековую книжку, осторожно вытянул перо из пальцев ювелира и выписал чек. Моше лишь глаза к потолку завел.
– Чего изволит такой знатный господин? – уважительно поинтересовался он, оценив выписанную сумму.
Бастиан улыбнулся и сделал заказ.

Ужин, который офицер Бруни принес из ресторанчика, был обильным и сытным, правда, у Аделин не было сил, чтобы оценить ломтики курицы с грибами и сливками. Она как-то вдруг утратила опору и поняла, что больше не может держать спину прямо и сопротивляться. Когда Бруни пришел за опустевшей посудой и увидел нетронутые тарелки на подносе, то горестно покачал головой и сказал:
– Миледи, вы бы поели, а? Ну хоть чуточку? Все вкусное, только что приготовлено. Даже денег с меня не взяли, когда узнали, что это для вас.
Аделин устало вытянулась на лавке и горько усмехнулась. Мелькнула мысль, что низкий потолок ее камеры похож на крышку гроба.
– Какая разница, буду я гореть сытой или голодной? – ответила она вопросом на вопрос. – Что там наверху?
– Сыч ваш плачет, – вздохнул Бруни. – Сидит у участка да так горестно голосит, что сердце замирает. Женщины говорят, он беду накликивает.
Усмешка Аделин стала ядовитой и кривой. Конечно, чего еще ждать от крошечного сычика, кроме беды? Что будет с Кусем, когда ее казнят? Улетит, должно быть, в леса, станет жить по-своему и забудет хозяйку, которая кормила его вкусными тараканами и мышами…
– Что еще говорят? – поинтересовалась Аделин.
– Вас жалеют, – сказал Бруни. Толстые пальцы, поросшие рыжеватыми волосками, потрогали решетку так, будто проверяли, можно ли ее сломать. Аделин отрицательно качнула головой. Она не сбежит. Побег лишь подтвердит ее вину и подставит Уве под удар.
– Жалеют… – вздохнула она.
– Да никто не верит, что это вы! – воскликнул офицер. – Бургомистровы холуи было лаяли в кабаке, так им быстро рты заткнули. Все знают, что вы не виноваты.
Аделин вздохнула и закрыла глаза. Бруни еще постоял у решетки, будто хотел сказать что-то еще, но потом взял поднос с едой и пошел наверх.
Она не думала, что сможет уснуть, – и провалилась в сон без сновидений, когда шаги полицейского еще звучали на лестнице. Проснувшись ранним утром, Аделин не сразу поняла, где находится, но потом блаженная минута неведения растаяла, и на нее рухнул ее последний день.
Все было по-настоящему. Впервые за долгие годы Аделин полностью утратила надежду – и это опустошило ее. Смерть вдруг поднялась из тьмы, взяла за плечи костлявыми руками и заглянула в лицо.
Ужас нарастал с каждой минутой. За ним была такая пустота, что Аделин хотелось зажать рот обеими руками – сдержать рвущийся из груди вопль. Когда за ней спустились господин Арно и Бруни, то Аделин даже не смогла подняться с лавки им навстречу – такая ею овладела слабость.
– Пора, госпожа Декар, – с искренней горечью произнес полицмейстер. Аделин показалось, что он постарел и осунулся. – Наручники мы не будем надевать, вы пойдете как невиновная.
Он выглядел так, словно в одну минуту рухнуло все, чему господин Арно честно и преданно служил много лет. Аделин стало жаль его – не каждый день ведешь на костер ту, которая не сделала ничего плохого. Будешь тут переживать и сокрушаться, особенно если всю жизнь посвятил тому, чтобы искать и наказывать виновных, а не невинных.
Аделин испугалась, что не сможет подняться с лавки, но та сила, которая испокон веков поднимала ведьм и вела их на костер гордыми и несломленными, поставила на ноги и ее, и Аделин вышла из камеры с прямой спиной и гордо поднятой головой. Вот ступеньки, ведущие наверх, а там, снаружи, наверняка солнечно, и от места казни пахнет свежесрубленным деревом, и люди собираются, чтоб посмотреть, как от Аделин Декар, ведьмы Западных пустошей, останется только горка пепла.
И она даже колдовать не сможет! Мелькнула заманчивая мысль: вот бы вызвать грозу и бурю, заставить пласты земли двинуться с места и обрушить Инеген, выгнать медведей из лесов, чтобы разогнали зевак, но Аделин сразу же отогнала ее. Она не может колдовать, не может защищаться, да если бы и могла, что толку? Бастиан тогда будет первым, кто ее остановит. И с разочарованием решит, что она все-таки была виновна.
Но Курт Гейнсборо считает себя филином! Воистину, у убийцы девушек есть чувство юмора.
Когда они вышли из участка и добрались до площади, то Аделин, ослепшая от яркого летнего солнца и оглушенная запахами и звуками, поняла, что посмотреть на ее казнь пришел весь Инеген. К полицмейстеру и офицерам присоединились бритоголовые здоровяки из личной охраны бургомистра: взяв Аделин в кольцо, они провели ее к помосту, сложенному у подножия памятника Георгу. Гейнсборо-старший, который сейчас выглядел как ребенок, наконец-то получивший желанные подарки на Новый год, грубо дернул Аделин за руку и толкнул к ступеням. Она споткнулась и упала, больно ударившись коленями об острую грань ступеньки. Бургомистр осклабился.
– Давай, поднимайся, тварь.
Он бы, конечно, хотел, чтобы сейчас в Аделин бросали гнилыми помидорами и комьями грязи, но таких подлецов в Инегене и окрестностях не было. Откуда-то издалека донеслось тоскливое уханье, и градоначальник потемнел лицом.
Перед глазами мелькнула серая завеса обморока. Когда она рассеялась, то Аделин увидела, что уже стоит на помосте и один из помощников бургомистра со знанием дела прикручивает ее к столбу. Что-то мягко опустилось на плечо – повернув голову, Аделин с удивлением и радостью увидела верного Куся, который привычно взял ее за ухо клювом и негромко гукнул.
Маленькая светлая душа прилетела, чтобы разделить участь любимого человека.
«Боженька, миленький, – по-детски подумала Аделин, уже почти ничего не видя от слез и задыхаясь от безнадежного горя. – Пожалуйста, я очень тебя прошу. Пусть это будет быстро. Пусть как будто погаснет свет, и все закончится».
Потом слезы вдруг иссякли, болезненный спазм освободил ее горло, и Аделин рассмеялась. Благородный дух прошел свой путь до конца и посрамил злой и неправедный суд. Она скользнула взглядом по людям на площади. Вот рыдают Золли и Элин: обе одеты в траур, обе держат в руках темно-красные цветы, которые приносят на похороны. Родители демонстративно держались в стороне от дочерей, не одобряя то, что они оплакивали ведьму у всех на глазах. Сочувствие – это понятно, но бургомистр наверняка это припомнит, и нормальной жизни тогда не будет: Аделин казалось, что она слышит их мысли. Вот женщины с окраин – Аделин лечила их мужей, их детей и родителей, помогая доктору Холле во время зимней лихорадки. Женщины выглядели так, словно потеряли самого близкого человека. Вот Мари – одна, без Барта, заплаканная. Уве не было – Аделин надеялась, что он еще ни о чем не знает. Ему расскажут, конечно, он увидит газеты, но не сегодня, не сегодня…
На площадь вышел бургомистр, и люди приветствовали его гробовым молчанием. «Все понимают, что я невиновна, – подумала Аделин. – И знают, почему он подписал разрешение на казнь». Спустя несколько мгновений к нему присоединился Бастиан – в официальном инквизиторском мундире он был похож на человека с парадного портрета: безликого, бесчувственного, застывшего в равнодушии. Только шрамы багровели, выдавая волнение.
«Я буду сильной», – мысленно пообещала ему Аделин. Бастиан демонстративно не смотрел в ее сторону. Он был таким, каким и положено быть инквизитору на казни ведьмы: спокойным, уравновешенным, заледеневшим.
– Да что ж вы делаете! – заорал кто-то из толпы. – Да где ж такое видано!
– Сдурели!
– Она ни в чем не виновата, а вы? За что казните-то?
– Совсем ума лишились!
– Папаша! – прокричала одна из женщин с окраин. – Сжечь бы твоего сынка вместо невинной души!
– Да! Заслужил!
– Отпустите ее!
Бургомистр посмотрел на одного из крикунов так, что тот сразу осекся. Бастиан остановился возле помоста, по-прежнему не глядя в сторону Аделин. Теплый ветер трепал его волосы, и Аделин вспомнила, как совсем недавно – и уже в прошлой жизни – они танцевали на балу. Позавчера, это было всего лишь позавчера… Теперь тот танец казался сном.
Вот и все. Все кончилось.
Бургомистр поднялся на помост и звонко, так, чтобы слышали все, произнес, указывая на Аделин:
– Эта женщина, Аделин Декар, виновна в злонамеренном волшебстве! Сводя личные счеты с моим сыном, она, – Гейнсборо-старший обернулся и снова ткнул в Аделин пальцем, – свела его с ума направленным магическим ударом! Пусть ее смерть спасет всех нас и защитит от зла!
В толпе засвистели, и кто-то запустил в бургомистра надкушенным бутербродом, почти попав. Молодчики из охранного отряда тотчас же вытащили новенькие многозарядные пистолеты, не скрывая удовольствия от того, что сейчас пустят их в дело. Площадь снова окутало тишиной.
Кому нужно заступаться за ведьму и ловить пулю?
Бургомистр осклабился и, подхватив факел из рук помощника, ткнул им в вязанку хвороста. Золли вскрикнула, выронила цветы и уткнулась лицом в плечо подруги. Аделин казалось, что нарядная картинка Инегена, залитого ярким летним солнцем, рвется и расползается перед ее глазами, словно ветхая тряпка. От ужаса ее начало мутить. Она бы упала, но веревки держали ее крепко.
Язычки огня – маленькие-маленькие, тихие – побежали по хворосту и дровам, и вот тогда Аделин наконец-то обрела голос и закричала:
– Нет! Нет, умоляю вас! Пожалуйста, нет! Я невиновна!
Огонь медленно подползал к Аделин, она уже чувствовала его обжигающее дыхание. Дыма не было – значит, она сгорит заживо, а не задохнется.
Она не заслужила даже такой милости. Бургомистр хотел, чтобы она мучилась.
В отчаянии Аделин ударилась затылком о столб, но обморок, который до этого был совсем рядом, отступил. Мир был широким и ясным, под Аделин разгорался костер, и все было кончено.
– Нет… – прошептала Аделин, глядя на затылок Бастиана. Он по-прежнему стоял к ней спиной, и от него веяло январским холодом. Сейчас инквизитор не имел ничего общего с тем человеком, который вчера пришел в камеру осужденной ведьмы.
Когда Бастиан поднял руку, приказывая всем смотреть на него, Аделин почувствовала, что лишается рассудка. Ей хотелось смеяться и петь, плевать зеленым огнем и извергать пугающие пророчества.
– Мы все действуем по закону, как вчера сообщил господин Гейнсборо, – сказал Бастиан, и, повинуясь беглому движению его руки, полицмейстер подбежал к нему с книгой в руке. – Кодекс инквизиции, статья восемнадцать, «О милосердии к казнимой ведьме». Инквизитор имеет право спасти осужденную ведьму от смерти, взяв ее в жены с горящего костра.
Аделин не сразу поняла, что происходит. Зато офицер Бруни сориентировался сразу же: толкнул одну из заготовленных бочек, и вода выплеснулась на дрова, вызвав довольные возгласы и овацию. Лицо бургомистра налилось багровым: казалось, его вот-вот хватит удар от ярости.
– И я, Бастиан Беренгет, по милосердию Господа нашего и ради святости закона беру эту женщину в жены. – Бастиан вздохнул и, наконец-то обернувшись к Аделин, спросил: – Господин Моше! Где кольца?
Люди расступились, как волны, казалось, по площади плывет огромный кит. Моше сунул руку в карман, вынул бархатный мешочек и бросил Бастиану, тот ловко поймал его.
– Готовы в лучшем виде, милорд! – довольно крикнул он.
«Ты с ума сошел», – только и смогла подумать Аделин. Нет, этого не может быть. Она умерла, конечно, она умерла. Сгорела заживо и теперь видит райский сон в посмертии. Этого ведь не может быть на самом деле… Но Бруни проворно опрокидывал бочки с водой, и огонь гас с отвратительной вонью и шипением, и люди на площади кричали что-то радостное.
Бургомистр обманчиво мягкой походкой приблизился к Бастиану. Правую часть его лица оттягивало вниз в пугающей гримасе. Казалось, Гейнсборо-старшего вот-вот хватит удар.
– Что за шутки? – хрипло поинтересовался он. – Какое «беру в жены»? Как вы смеете?
Бастиан одарил его невинной улыбкой, но в его глазах клубилась тьма, и за ней плыло нечто такое, от чего надо было бежать без оглядки.
– Все именем закона, – напомнил он и вынул из кармана желтый листок телеграммы. – Разве мы живем не ради этого? Вот и ее величество полностью поддерживает и одобряет мое решение. И своей владычной волей благословляет этот брак.
Бургомистр посмотрел на телеграмму так, как мог бы смотреть на кусок еды, который вырвали у него изо рта.
– Вы за это ответите, – прошипел он, и тогда Аделин все-таки лишилась чувств.

– Да уж, физиономии были у них – залюбуешься. Что у Гейнсборо, что у его молодчиков. Я уж испугался, что их сейчас паралич разобьет, всех сразу. А у нас столько лекарств нет, чтобы их вылечить.
Под щекой чувствовалась прохладная грубая ткань подушки, но Аделин подумала, что все-таки умерла. Она не могла сейчас лежать на кровати, накрытая тонкой простыней, среди запахов лекарств. И уж тем более рядом с ней нечего было делать Бастиану – Аделин чувствовала пряный аромат его духов. Столичные, дорогие, здесь такие были только у него.
Да, Бастиан был с ней. Аделин всей кожей ощущала его тепло и захлебывалась в том, что можно было назвать благодарностью.
– Все хорошо, слышите? – прозвучал над Аделин ободряющий голос. – Все уже хорошо. Не надо плакать.
Что-то острое клюнуло Аделин в руку. Она открыла глаза и увидела доктора Холле, который убирал шприц. Врач выглядел так, словно у него был личный, очень важный праздник.
– Ловко же вы дали бургомистру по носу! – одобрительно произнес он, глядя куда-то в сторону.
Аделин перевела взгляд и увидела Бастиана, который действительно сидел на краю больничной койки в светлом халате, небрежно накинутом на плечи поверх формы.
– Сам не верил, что все получится! – воскликнул он. – Но вот вам закон, вот вам ведьма с костра. Вот я. И крыть ему нечем.
Доктор улыбнулся и отложил шприц в сверкающую металлическую плошку.
– А телеграмма?
– Он дальний родственник королевской семьи, – холодно сказал Бастиан. – А я сын Альвена Беренгета, и это очень много значит. Ее величество одобрила мое решение и благословила нас.
– Полагаю, что дальний родственник успел ей надоесть, – усмехнулся доктор Холле.
– О, я уверен в этом, – рассмеялся Бастиан. – Такая родня – настоящая заноза в седалище. И сидеть неудобно, и не вытащить никак.
Улыбка доктора стала еще шире и светлее.
– Вот, очнулась ваша невеста, – заметил он и поинтересовался: – Как вы себя чувствуете, Аделин?
Аделин не знала, что ответить. Она еще не могла поверить в то, что осталась в живых. В носу клубился запах костра, уши заполняла могильная тишина площади. Какая-то ее часть все еще была там, под памятником, у позорного столба.
Она подняла левую руку к лицу, дотронулась до щеки. Жива. Бастиан спас ее. Страшный сон закончился. В окно беспечно светило солнце, свежий ветер приносил запах трав и цветов с далеких полей.
Мысли путались. Аделин все еще не могла поверить в то, что осталась в живых.
– Удивляюсь, что я здесь, а не там, – прошелестел голос, и Аделин не сразу поняла, что это она и говорит.
– Через час можете ехать домой! – сказал доктор Холле и добавил: – О брате не волнуйтесь, он ничего не знает. Я вчера заезжал к нему, все было в порядке. Ваш Барт прогнал почтальона с газетами.
Слава богу! Аделин вздохнула с облегчением. Пусть бы Уве никогда не узнал о том, что она стояла на костре, привязанная к позорному столбу, и бургомистр лично поджег хворост и бревна.
Когда доктор вышел, Бастиан пересел поближе и осторожно, так, словно Аделин стала невероятно хрупкой и он боялся ее сломать, взял ее за руку.
Это прикосновение окончательно развеяло злые чары. Ночь в тюрьме и путь на костер оказались кошмаром, который наконец-то растворился с первыми лучами рассвета. Не до конца понимая, что делает, Аделин схватила руку Бастиана и прижалась к ней губами.
– Что ты, не надо. – Бастиан отстранился, отнимая руку, и его лоб прочертила вертикальная морщина, сделав изувеченное лицо одновременно смущенным и строгим. – Аделин, слышишь? Все уже хорошо.
– Да. – Аделин села на койке и некоторое время сидела неподвижно, всматриваясь в лицо Бастиана. – Да, конечно. Бастиан, я не знаю, как тебя благодарить…
Его взгляд стал таким, что Аделин осеклась и умолкла. Бастиан мягко погладил ее по щеке и произнес:
– Полежи еще немного. Потом я отвезу тебя домой.
Обжигающее понимание заставило Аделин содрогнуться. Они поженятся! Вот этот человек с исчерченным шрамами лицом, который сидит с ней рядом, станет ее мужем!
Она не понимала до конца, что испытывает: ужас или радость.
– Ты уверен? – негромко спросила Аделин.
Бастиан снова рассмеялся.
– В том, что тебя надо отвезти в Итман? Да, уверен.
– Нет, – прошептала Аделин. Щеки вспыхнули румянцем, в горле шевельнулся ком. – Что ты возьмешь меня в жены. Меня, ведьму.
Она вдруг испугалась, что он ответит: «Конечно нет. Я все это сделал только для вида. Просто чтобы тебя спасти и показать бургомистру, что он не всесилен, – не мог же я просто так дать тебя сжечь. Сейчас мы потянем время, все успокоится, уляжется, и мы будем жить дальше, так, словно ничего не случилось».
Чувства обострились до предела, как в колдовскую ночь святого Жоффрея, когда Аделин выходила в поля собирать травы и всей кожей ощущала каждое движение во тьме, каждое дуновение ветра, трепет каждой травинки и лепестка.
«Почему я так волнуюсь?» – только и смогла подумать она. Казалось, вся ее душа стала туго натянутой струной – живой, упругой, звучащей – и чьи-то пальцы бежали по ней, и в воздухе плыла легкая, почти неуловимая музыка…
– Да, – просто сказал Бастиан. – Я возьму в жены тебя, ведьму.
Он усмехнулся, сжал пальцами переносицу и покачал головой.
– Честно говоря, я не думал, что вообще женюсь когда-нибудь, – признался Бастиан. – Не с моим лицом такие дела, я понимаю. Но я сделаю все, чтобы стать для тебя хорошим мужем. Я не обижу тебя ни словом, ни действием, будь уверена. И на твои деньги я тоже не посягаю.
Бастиан нежно сжал руку Аделин и поднял выше, к губам. Аделин вдруг увидела кольцо на своем безымянном пальце – платиновые цветы и золотые листья винограда переплетались друг с другом, в глубине лепестков таинственно мерцали бриллианты. Моше всегда был талантливым ювелиром и художником, отец постоянно хвалил его украшения, но в этот раз он превзошел самого себя.
– Вот, у меня такое же, – чуть ли не смущенно сказал Бастиан и продемонстрировал свою правую руку с кольцом. – Священник готов обвенчать нас завтра. Я-то хотел сразу, чтобы ты не передумала, но он сказал, что если невеста в обмороке, то это не считается. Ты должна выразить свою волю спокойно и открыто.
Аделин едва не заплакала и не рассмеялась одновременно. Нет, это невероятно, этого просто не может быть. Она, ведьма, выходит замуж за инквизитора. Такого даже в романах не напишут!
«Нет, – поправила себя Аделин. – Не за инквизитора. За хорошего, доброго человека, который спас мне жизнь».
Она благодарно сжала руку Бастиана. Не важно, кто он. Не важно, какое у него лицо. Аделин вдруг невероятно остро, почти до боли в груди осознала, что готова вот так держать его за руку всю жизнь.
Может быть, это и было любовью.
Она не знала точно, но то чувство тепла и счастья, которое охватило ее, было настоящим и правильным.
– Аделин? – окликнул ее Бастиан. – Ты согласна стать моей женой? Просто если нет, то я не хочу тебя насиловать и принуждать. Мы придумаем, как заткнуть рот Гейнсборо…
– Нет! – воскликнула Аделин. – Нет, не говори так. Я согласна, Бастиан.
Она сделала паузу, пытаясь совладать с волнением, и повторила:
– Я согласна.

Возле больницы стояла толпа зевак – всем хотелось посмотреть на такую невероятную пару. Инквизитор снял ведьму с костра и готов на ней жениться! Несправедливый суд был посрамлен тогда, когда уже праздновал победу!
Такого и в книгах не прочитаешь. Бастиану казалось, что об их с Аделин истории скоро будут рассказывать сказки для восторженных девиц. А девицы будут ахать, выразительно закатывать глазки и мечтать о том, чтобы и с ними случились опасные приключения, из которых их обязательно спасет благородный рыцарь. И пусть этот рыцарь не красавец – зато какая у него душа!
Бургомистр ушел с площади под крики, свист и улюлюканье. Он заперся у себя дома и не высовывал носа на улицу: наверняка терялся в размышлениях, придумывая, как отомстить. Особенно его потрясла личная телеграмма ее величества с благословением брака – такого поворота он никак не ожидал.
Ему смогли противостоять и победить – это вывело его из себя чуть ли не до апоплексического удара.
Когда Бастиан вывел Аделин из больницы, то на мгновение оглох: горожане закричали, захлопали в ладоши, поздравляя и приветствуя их. Кто-то в стороне бахнул из хлопушки, и над улицей взвилась яркая пригоршня конфетти-сердечек. Аделин сразу же испуганно отступила за его спину, смущенная таким искренним вниманием, и Бастиан подумал, что свадьба будет исключительно домашней: его неожиданной невесте нужно прийти в себя.
Довольно с нее потрясений.
– Ура Беренгету! – закричал кто-то из молодых парней. – Ура герою и заступнику!
– Ура! – поддержали его со всех сторон.
– Совет да любовь!
– И детишек побольше!
Кто-то из женщин плакал. Чуть поодаль громко хлопали пробки в бутылках шипучего, которые щедро выставил хозяин небольшого ресторанчика – народ уже начал отмечать: не только свободу и грядущую свадьбу Аделин, но и посрамление и позор бургомистра. Гейнсборо-старший, конечно, понимал, что народная «любовь» в его случае глубока и велика, но не подозревал, что настолько. В руку Бастиану сунули бокал вина, одна из женщин умудрилась расцеловать Аделин и вручить ей какой-то домотканый мешочек, остро пахнущий травами. На пузатом сером боку красовалась фигурка обережной птички, вышитая красными нитками.
«Святолист, – понял Бастиан. – Травка, которую кладут под супружеское ложе, чтобы отогнать нечисть, темные заклинания и завистников».
В следующий миг Бастиана заключили в крепкие дружеские объятия: полицмейстер и офицер Бруни наконец-то сумели пробиться к ним через веселую толпу. Высокая темноволосая дама весьма крупных достоинств, которая, собственно, и проложила им путь, была, как понял Бастиан, той самой драгоценной Медведихой. Перо на ее модной шляпке было размером с голову ее супруга.
– Ну, поздравляем! – Голос Медведихи прогудел, как соборный колокол. – Есть же в наше гадкое время настоящие герои! Настоящие мужчины!
Полицмейстер лишь важно кивнул – когда говорила любезная женушка, он молчал, предпочитая улыбаться и поддакивать. Медведиха легко качнула пышным боком, и народ невольно расступился, опасаясь неминуемых телесных повреждений.
– И даже не думайте от нас скрыться! – заявила она, подталкивая и направляя Бастиана и Аделин к полицейскому экипажу. – Что за свадьба без цветов, без белого платья? Примитивная попойка, не правда ли, Арно? Помнишь, сколько было роз, когда мы поженились? Теперь таких уже не сыскать! А сколько гостей собралось!
Господин Арно снова важно кивнул. Бастиан обнаружил, что Медведиха уже успела оттеснить их с Аделин к экипажу: дверца открыта, оставалось только садиться и ехать. Поймав несколько растерянный взгляд Бастиана, полицмейстер тотчас же произвел некие жесты руками, показывая, что спорить с Медведихой – себе дороже и надо делать то, что она говорит, желательно молча и очень быстро.
– Да, дорогая, конечно, помню. Восемьсот золотых карун за цветы, полторы тысячи за вино, – сказал он, усаживаясь рядом с супругой.
Зеваки расступились, пропуская экипаж, и Аделин спросила:
– А куда мы едем?
Медведиха посмотрела на Аделин так, словно та слегка сошла с ума от приключившегося с ней счастья.
– Мы с тобой, дорогая, в один очень хороший магазинчик, – ответила она. – Там тебе подберут прекрасное платье для завтрашней церемонии. Неужели ты собираешься обойтись без белого платья? И слышать о таком не хочу!
Аделин бросила в сторону Бастиана взгляд, полный веселого испуга. Конечно, она растерялась: энергичный и деятельный напор Медведихи мог сбить с толку кого угодно. Особенно если тебя какой-то час назад сняли с горящего костра.
– Аделин устала, миледи, – произнес Бастиан со всем возможным почтением, глядя решительной даме в переносицу. – Ей лучше прилечь, прийти в себя. Я бы хотел отвезти ее домой.
Полицмейстер издал какой-то клокочущий звук, словно пытался предостеречь незадачливого следователя: не спорь с ней! Не пререкайся! Она медведей убивает с одного удара и с тобой не станет церемониться! Но Медведиха неожиданно согласилась:
– Это очень разумно, дорогой мой, тогда мы проводим вас до дома. Я заберу одно из твоих платьев, Аделин, и подберу в магазине свадебное по размеру. Завтра утром его привезут. Ах, еще же туфли! И венок! Вот что значит иметь сыновей, а не дочерей: не сразу сообразишь, что нужно для невесты, а не для жениха.
– Благодарю вас, миледи, – улыбнулась Аделин.
На том и порешили. Бастиана Медведиха оставила в покое: видимо, решила, что его официальная инквизиторская одежда выглядит вполне представительно для заключения брака. Впрочем, она все-таки заметила:
– Да, с мужчинами все намного проще. Стоит им умыть лицо и руки, так они уже красавцы. А если наденут новый костюм, то настоящие принцы, глаз не оторвать. И не смотри на меня так, Арно!
Когда экипаж полицмейстера выехал из Инегена и бодро покатил по дороге в поселок, то Медведиха внезапно спросила совершенно серьезным тоном:
– Господин инквизитор, а есть у вас что-то, что не позволит нас подслушать? Может, заговор или артефакт? Есть небольшой разговор.
Бастиан кивнул и бросил на пол экипажа личное заклинание. Аделин поежилась, словно ей стало холодно, и Бастиан ощутил мгновенный приступ слабости. Заклинание было отличным, жаль только, его нельзя было использовать почаще – сердце могло не выдержать и остановиться. Медведиха удовлетворенно кивнула и продолжала:
– Мой Арно, я прошу прощения за такую деликатную семейную подробность, имеет особую любовь к варенухе папаши Мартина из Итмана. Да! Да, Марк! – воскликнула она и погрозила мужу. – И нечего так на меня смотреть! Я уже сотню раз говорила тебе, что эта варенуха не доведет тебя до добра!
Полицмейстер потупил очи долу и махнул рукой: дескать, да, есть такой грех. Ничего не поделаешь. Бастиан ободряюще посмотрел на него: нечего стыдиться, считай, уже свои люди.
– Я решила поговорить с этой дрянью лично, – продолжала Медведиха, и Бастиан тотчас же искренне посочувствовал папаше Мартину: после разговора от него наверняка остались только рожки да ножки. – Пусть не думает, что может спаивать своей дрянью порядочных людей! Поехала к нему в этот Итман, думаю: ну, смотри у меня, если Арно выпьет еще хоть стопку! Я тебе твой винный аппарат сверну и засуну так, что ни один доктор не вытащит. Гадить будешь вприпрыжку!
На горизонте замаячили красные крыши и пышные яблоневые сады Итмана. Медведиха мрачно погрозила кулаком, словно папаша Мартин мог ее увидеть. Бастиан усмехнулся: на месте незадачливого виновара он бы все выбросил, как только супруга полицмейстера возникла бы на его пороге.
Связываться с женщиной, которая может уложить медведя с одного удара, будет только безумец.
– Так вот, когда я возвращалась обратно, то обогнала Курта Гейнсборо, – сообщила Медведиха. – Он шел пешком, помахал было мне, но я не остановилась, конечно. Сажать эту мерзкую вонючку в свой экипаж? Увольте! Он испортит всю дорогу своими мерзкими разговорчиками и намеками. По его физиономии было видно, что он где-то успел сделать какую-то гадость. И вот, когда я проезжала мимо рощи, то увидела там человека под деревьями. Вон там!
Медведиха указала пышной белой рукой в сторону рощицы. Высокие светлые стволы поднимались в небесную синеву, зелень мягко трепетала на ветру. Под деревьями сидела компания молодых людей, устроивших пикник – на клетчатой скатерти стояла посуда и бутылки, слуга колдовал над мясом возле гриля. Один из юношей помахал экипажу, и Аделин махнула в ответ.
– Господа! – услышал Бастиан, и компания отсалютовала им бокалами. – Поздравляем!
– Счастья вам!
Ему сделалось неловко. Он никогда не думал о том, что женится, что его будут поздравлять, причем совершенно искренне. «Я останусь здесь, когда все закончится, – вдруг подумал Бастиан. – Дьявол с ней, со столицей, с ее сплетнями и гадостями. Буду единственным инквизитором на все Западные пустоши, ну и хорошо!»
Мысль оказалась неожиданно чистой и светлой. Жить с Аделин, никуда не торопиться, не помышлять ни о славе, ни о карьере. Может, у них родятся дети…
– Он стоял вон там, под березой. Вон она, с кривым стволом, – указала Медведиха, и Бастиан подумал, что некроморф трепал его совсем рядом. – Просто стоял и смотрел на дорогу, я еще подумала: не разбойник ли он какой? Потому что зачем иначе стоять ночью в роще? Для свидания не место, да и вообще… Ночь не для добрых дел, сами понимаете. Младший Гейнсборо это прекрасно доказал. Всмотрелась – нет, вид у него был как у джентльмена, а не как у разбойника.
Бастиан почувствовал, как кожа на загривке покрылась мурашками. Во рту появился призрачный привкус крови, словно он уже настиг жертву и сжал челюсти на ее горле. Подкопить сил, взять Следовик и отправиться в эту рощу… да хоть завтра вечером, после венчания!
– Лица вы, конечно, не разглядели, – предположил Бастиан. Убийца далеко не глуп, и его умения дают ему возможность надеть личину, чтобы спрятаться от возможных свидетелей. Но в его облике могут остаться те детали, которые дадут Бастиану зацепку.
Надо просто заглянуть в ту тьму, которая скрывала его лицо.
Медведиха вздохнула.
– Нет, было темно. Луна как раз ушла за облака. Он был высокого роста, стройный. Молодой, я бы сказала. Одет в темное, одежда сидит хорошо. Мой экипаж проехал, а через несколько минут я услышала крик. Гейнсборо-младший заухал филином. Мы, разумеется, не стали возвращаться. Не хватало еще попасть в неприятности из-за него.
Полицмейстер одарил супругу странным взглядом и произнес:
– А мне ты об этом не рассказывала.
Медведиха выразительно закатила глаза.
– Когда бы мне? Все так быстро закрутилось с бедняжкой Аделин, тебя и дома-то не было толком.
Экипаж въехал в поселок, прогрохотал сперва по одной улице, потом по другой и остановился у ворот дома Декар. Их уже ждали: Уве в компании служанки и слуги стоял на дорожке, и было видно, что молодого человека даже знобит от нетерпеливого ожидания.
– Лин! – воскликнул он, увидев сестру. Зажал ладонями рот, вздрогнул, опустил руки. – Господи, Лин, ты жива! Я сегодня увидел эту газету и…
Уве осекся и снова зажал рот, не сводя взгляда с Аделин, словно никак не мог поверить в то, что видит ее живой и невредимой.
– Конечно, она жива, сыночек, – мягко пророкотала Медведиха.
Все покинули экипаж, Аделин обняла брата, и какое-то время они так стояли вдвоем. Это было настолько трогательно и горько, что супруга полицмейстера промокнула платком краешек глаза.
– Я очень испугался. Газету бросили через забор вот с этим, – произнес Уве и, запустив руку в карман, извлек смятый листок бумаги. – Я собрался ехать в город, хотя бы проститься с тобой, но Барт, – он мотнул головой в сторону слуги, – не отпустил.
Барт важно кивнул.
– Встал у ворот с ружьем, – сказал он. – Не дело это, милорд, на такое смотреть. До беды недалеко, сами понимаете. Сорвутся узы, и все, поминай как звали.
Аделин заглянула в листок и передала его Бастиану. На бледном девичьем лице вспыхнул гневный румянец, и над волосами Аделин поплыли рыжие искры. Бастиан невольно щелкнул пальцами, готовясь быстро сплести путы для пленения разъяренной ведьмы – и тотчас же мысленно дал себе оплеуху.
Это же Аделин!
В следующий миг он обрадовался: раз плывут искры, то к Аделин возвращается магия. Она поправляется, скоро с ней все будет в порядке.
– Как думаешь, – спросила Аделин, – чьих это рук дело?
«Ведьма сгорит, – было написано прыгающими буквами с сильным наклоном влево: писавший старался изменить почерк. – А с волка снимут шкуру».
– Наш убийца, разумеется, – ответил полицмейстер, стараясь оправдаться после новостей от супруги и показать себя в лучшем виде. – Вы, господин Декар, не должны были узнать о казни сестры, потому что могли бы сбросить с себя ее заклинания и обратиться. А он этого и добивался.
– Так, погодите! – Бастиан хлопнул в ладоши, призывая к тишине. Кажется, он начинал понимать, где искать убийцу девушек. Обернувшись к полицмейстеру, он спросил: – Господин Арно, вы знаете, что Уве не безумен? Знаете, кто он на самом деле?
Полицмейстер кивнул.
– Конечно, я знаю, – спокойно сказал он и, поймав потрясенный взгляд Аделин, объяснил: – Мне об этом сообщил ваш отец незадолго до смерти. Решил, что я должен быть в курсе и понимать ситуацию, и это было правильное решение. Но, разумеется, я все держал в секрете и буду держать и дальше. От меня никто ничего не узнает.
Медведиха тоже утвердительно кивнула головой. Бастиан перевел взгляд на нее: кажется, сегодня он уже устал удивляться.
– А я как-то чувствую таких, как ты, сыночек, – ласково ответила она на незаданный вопрос, глядя в лицо Уве. – После того, как тогда медведицу убила в юности, стала чувствовать. Не знаю, как и почему. Вот смотрю на тебя сейчас и знаю, что ты волк. И шерсть у тебя палевая, и быть волком тебе нельзя.
Некоторое время все молчали. Потом Аделин справилась с собой и, сжав руку Бастиана, пошла к дому – все подались за ней. Бастиан ощущал ее усталость и думал: отвести ее в спальню, положить в кровать, укутать одеялом и дать выспаться. Это все, что нужно.
– Все правильно, – ответил Уве, внимательно глядя на Медведиху. – Все правильно, госпожа Этиль. Я действительно палевый волк.
Он смотрел так, словно слова Медведихи как-то обнаружили их тайное родство, и оба этому обрадовались.
– Бургомистр тоже знает, к сожалению, – сказала Аделин. – И главные семьи города, которые дружили с отцом. Впрочем, им известна только часть правды. Когда Уве родился таким, отцу помогали доставать артефакты исцеления. – Она вздохнула и добавила, глядя брату в лицо: – Иначе ты бы уже умер, Уве. Отец тогда сказал, что артефакты вычистили твое оборотничество, но отняли разум. Поэтому все считают тебя сумасшедшим, а не оборотнем. Будь иначе…
Она не договорила.
Ощущение паука в темноте стало ярче и острее – только теперь в этом пауке проступали человеческие черты: холеное светлокожее лицо, аккуратные усы и бородка, гладкие руки, унизанные перстнями: этакий эскиз благородного господина с журнальной картинки. Бастиан видел перед собой открытые двери дома Аделин и Уве – и в то же время перед ним клубилась мгла, и паук в ней все плел и плел свою паутину.
– Мне нужны они все, – произнес Бастиан, сжав руку Аделин. – Составь список, пожалуйста. Вспомни.
Аделин посмотрела ему в лицо, кивнула, и в ее взгляде Бастиан наконец-то увидел тепло настоящей надежды.

Аделин проснулась ранним утром оттого, что в открытое окно влетел Кусь, сел на столбик кровати и замурлыкал. Привычный комочек ненависти ко всему живому исчез, и сычик выглядел ласковым и невероятно довольным жизнью.
– Сегодня я выхожу замуж, – сказала Аделин вслух. Просто чтобы окончательно в это поверить.
Она никогда не стремилась к замужеству и взаимной любви. Понимала, что есть вещи, которых никогда не получит – и поэтому отказалась от желания недостижимого. Никто в здравом уме не полюбит ведьму и не женится на ней, значит, надо смириться с этим и жить дальше. Не хвататься за призрачную возможность отношений, а следить за братом, управлять домом и быть просто законопослушной ведьмой.
Но сегодня Аделин выходит замуж. Что бы сказал об этом отец? Он обрадовался бы, конечно. Он ведь любил ее и, умирая, жалел, что так и не увидел внуков.
«Как мы будем жить дальше? – подумала Аделин. – Где мы будем жить? Здесь?»
Ей стало как-то не по себе, когда она представила, что в ее доме будет жить еще один человек. Близкий человек. Это понимание разрушало ту броню одиночества, которая сковала Аделин. Оно делало ее открытой, но не слабой.
Это было удивительно.
В дверь осторожно постучали: вошла Мари с огромным шуршащим пакетом. Кусь вздыбил перья и гневно закричал – так, на всякий случай, чтобы не забывали, кто тут главный.
– Господин и госпожа Арно приехали, миледи, – сообщила Мари. – Вот, здесь платье, а еще госпожа Арно привезла своего куафера. И цветы уже несут! Господи помилуй, белые розы, да такие дорогущие!
«Восемьсот карун за цветы», – вспомнила Аделин слова полицмейстера, и вдруг ей сделалось легко и очень весело, настолько, что захотелось танцевать и петь. Такое же возбуждение охватывало ее накануне ночи святого Жоффрея, оно поднимало от земли и делало очень чистой и очень свободной. Энергия пульсировала в кончиках пальцев, требовала выхода, и Аделин хлопнула в ладоши.
Облако тропических бабочек взвилось над кроватью, закружилось, рассеивая золотую пыльцу и аромат зеленого чая, и Мари восторженно воскликнула:
– Ах, миледи! Ну что за чудо!
Бабочки мягко выплыли в окно, и Аделин услышала, как кто-то удивленно ахнул и зааплодировал. В следующий миг она поняла, что сделала, и рассмеялась – магия возвращалась к ней, Аделин поправлялась.
Свадьба! Чудо! Все будет хорошо.
Шелк свадебного платья был воздушным и невесомым: когда Мари вынула его из пакета, то Аделин показалось, что оно может улететь, подхваченное порывом летнего ветра. С открытыми плечами, украшенное богатой вышивкой и мелкими полупрозрачными камешками по вырезу, платье легко окутало фигуру Аделин, и, посмотрев в зеркало, она не узнала себя.
Мари захлопала в ладоши, и на ее глазах появились слезы.
– Ах, миледи! – воскликнула она. – Какая вы красавица!
Аделин смотрела на свое отражение – светловолосая девушка перед ней была незнакомкой. Привыкшая быть сдержанной и спокойной, привыкшая держать чувства под замком, как всякая ведьма, Аделин вдруг поняла, что может стать и такой: радостной, нежной, восторженной.
– Отец был бы счастлив, – сказала она. Мари кивнула и вынула из пакета кокетливые белые туфельки, расшитые золотыми розами.
– Да, миледи, – кивнула она. – Как жаль, что он не дожил до этого дня. Он так вас любил!
Потом Мари пригласила куафера, которого привезла с собой Медведиха – маленький, чернокожий, с пышно взбитыми белыми волосами, он усадил Аделин на стул и принялся колдовать. Он втирал в ее светлые пряди какую-то зеленоватую смесь, которая пахла спелым яблоком – волосы от нее мгновенно почернели, и Аделин испуганно вскрикнула. Но над ее головой вдруг всплыло облако серебряных искр, и волосы снова посветлели, сделались пышными и блестящими и слегка завились. Куафер удовлетворенно кивнул и взялся за расчески, шпильки и щипцы. Тугие локоны плавно легли на плечи, куафер подхватил несколько прядей заколками с настоящими цветами, и Аделин вдруг подумала, что именно так и должна выглядеть – свободно, красиво, чувственно.
– Священник уже едет! – сообщила Мари, и Аделин невольно вздохнула с облегчением.
Ей не хотелось выбираться в город – с нее хватило и вчерашнего всеобщего внимания. Аделин до сих пор чувствовала на себе взгляды зевак, и голова периодически начинала наливаться тяжестью и пульсировать болью.
Домашнее венчание – как раз то, что нужно. Аделин вспомнила, как отец венчался с матерью Уве: дома, в гостиной, где передвинули мебель и освободили место для свадебного ритуала. А она, пятилетняя, тогда отказалась выходить, и отец разрешил ей остаться дома. И Аделин сидела на лестнице, смотрела на невесту – очаровательную, черноволосую, с большой тяжелой грудью, которой было тесно в плену корсета – и боялась, что после праздника эта женщина выбросит ее из дома.
Кому понравится такое неприятное напоминание о прошлом мужа, как маленькая незаконнорожденная ведьма?
Но, к искреннему удивлению Аделин, мачеха отнеслась к ней с неожиданным и очень искренним теплом. Они быстро подружились. Не навязываясь сироте в матери, госпожа Флер просто проводила с ней много времени. Она ходила с Аделин в поля и рассказывала о цветах и растениях, они вместе запускали воздушного змея и ловили стрекоз, собирали мелкую луговую землянику и варили варенье, а когда мачеха узнала, что ждет ребенка, то сказала: «Как замечательно! Дочка у меня уже есть, а теперь и сыночек будет!»
Госпожа Флер умерла от родильной горячки через три дня после появления на свет Уве – на похоронах Аделин старалась быть серьезной и держалась, как взрослая женщина, а не шестилетняя девочка, но потом разрыдалась так, что с ней едва не случился припадок. И отец обнимал ее, и тоже плакал, и дождь шел все сильнее и сильнее…
– Ты помнишь госпожу Флер, Мари? – спросила Аделин, обувая туфельки.
– Матушку милорда Уве, миледи? Нет, не помню. Меня же тогда еще на свете не было. А что?
– Ничего, – улыбнулась Аделин. Она давно забыла лицо мачехи – в памяти были лишь яркие и теплые наброски воспоминаний. Но эта женщина на мгновение ожила и улыбнулась ей с искренней любовью. – Просто она тоже была бы рада.
Мари принесла свадебный букет: белоснежные розы, хрупкие кокетливые орхидеи с пестрыми золотыми язычками, туберозы и фрезии. Аделин взяла его и подумала:
«Я выхожу замуж. Наконец-то я в это поверила».
Она спустилась в гостиную прямым ровным шагом хозяйки своего дома, стараясь держаться с привычным спокойным достоинством и не показывать, что ее душа сейчас рвется куда-то вперед, к солнцу, под облака. Гостиная была украшена цветами и традиционными связками колосьев для пожелания богатой жизни. Священник уже раскрывал Священное Писание. Уве стоял рядом с полицмейстером и Медведихой – госпожа Этиль дотронулась платочком до краешка глаза, и Аделин услышала негромкое:
– Помнишь, Марк? У тебя был такой яркий шейный платок и белая роза в бутоньерке.
– Помню, конечно, – ответил полицмейстер и осторожно снял с крутого плеча супруги невидимую пылинку. – Ты же сама мне его подарила, Этиль.
Бастиан стоял по правую руку священника: в белой рубашке и черном сюртуке, с маленьким орденом на груди, он казался торжественным, незнакомым и – Аделин так удивилась этому! – почти испуганным. Его шрамы побелели, став почти незаметными.
Аделин могла лишь поражаться. Несколько дней назад она увидела этого человека в водном зеркале и содрогнулась от его уродства – и вот теперь он стоит в ее гостиной, и она, Аделин, сейчас станет его женой.
«Удивительно, – подумала Аделин. – Когда все это закончится, я попробую написать об этом книгу».
В гостиной зазвучала торжественная музыка – приглашенный предусмотрительной Медведихой маленький оркестр, который расположился в стороне, заиграл свадебный гимн, и Аделин показалось, что струна ее души тоже звучит – глубоко, возвышенно, всем своим существом. Бастиан смотрел на нее, не отрывая глаз, и Аделин поняла, что сейчас он думал о том же, что и она.
О том, что мог бы провести всю жизнь в одиночестве – закрытым от мира, скованным своей сутью.
О том, что несколько дней назад входил в этот дом для допроса, еще не зная, что совсем скоро станет мужем его хозяйки.
О том, что все изменилось навсегда.
Медведиха снова всхлипнула от нахлынувших чувств; господин Арно смотрел по-отечески. За все то время, что он пытался свести Аделин со своим младшим сыном, полицмейстер привык к ней и стал считать почти родной. Уве казался спокойным, но Аделин понимала, что он с трудом сдерживает волнение.
Уве был встревожен, но его тревога была радостной.
Аделин подошла к Бастиану – он взял ее за руку и вдвоем они сделали шаг к священнику. Медведиха бесшумно приблизилась к ним и умелыми ловкими движениями обвила запястья Бастиана и Аделин красной шелковой лентой в знак того, что скоро они соединятся навеки.
– Возлюбленные чада мои! – Откровенно говоря, священник недолюбливал Аделин, хотя она и была исключительно законопослушной ведьмой, но сейчас он смотрел вполне дружелюбно. – Мы собрались здесь сегодня перед лицом Господа нашего, чтобы сочетать законными узами брака этого мужчину и эту женщину. Опуститесь на колени!
Бастиан и Аделин послушно опустились на колени, и священник вынул белую шелестящую харпу – полосу ткани с вышитыми на ней золотом строками Писания – и накрыл ею жениха и невесту. Стало очень тихо; Аделин сжала руку Бастиана.
– Волнуешься? – спросил он едва слышно. Аделин кивнула, и Бастиан произнес: – Ты очень красивая, Аделин. Удивительно красивая.
– И я спрашиваю тебя, Бастиан из дома Беренгетов, – прозвучал над ними голос священника, – готов ли ты взять в жены Аделин из дома Декар, любить ее, заботиться о ней и хранить ей верность, пока Господь не призовет одного из вас?
Бастиан улыбнулся и четко, словно рапортуя начальству, произнес:
– Да, я готов.
Откуда-то издалека донеслось всхлипывание Медведихи. Музыка плыла и плыла, запах цветов был свежим и сладким, и Аделин чувствовала, как восторг наполняет ее, словно пузырьки шипучего.
– Тогда я спрашиваю тебя, Аделин из дома Декар, – продолжал священник, – готова ли ты взять в мужья Бастиана из дома Беренгетов, любить его, заботиться о нем и хранить ему верность, пока Господь не призовет одного из вас?
– Да, – выдохнула Аделин. – Да, я готова.
Священник снял с них харпу, и Бастиан помог Аделин подняться. Медведиха плакала от торжественности события, господин Арно старался держаться строго и чинно. Уве улыбался, и Аделин подумала, что давно не видела брата таким счастливым.
– Тогда я объявляю вас мужем и женой, – с улыбкой произнес священник и обвел Бастиана и Аделин кругом. – Любите друг друга, берегите и будьте счастливы. И пусть две души станут единой!

Глава 6
Портрет убийцы

Предусмотрительная Медведиха позаботилась и об угощении после венчания: Аделин с удивлением обнаружила, что прямо в саду был накрыт стол, так заставленный блюдами, привезенными из ресторана в Инегене, что не видно было скатерти.
– Сядем да отпразднуем! – провозгласила Медведиха, которая с видимым удовольствием исполняла обязанности распорядительницы. – Пусть ваша жизнь будет сытая и богатая и пусть всегда с вами будут близкие и друзья!
Сидя рядом с Бастианом во главе стола и глядя на гостей и слуг ее дома, которые разделили с ней и жизнь, и праздник, Аделин подумала, что все начинается заново. Солнечное утро было теплым и свежим, над садом летали стрижи, и воздух был наполнен запахами цветов и трав – так, что его хотелось пить, словно драгоценное вино.
«Все будет хорошо! – подумала Аделин с той мягкой и наивной надеждой, которая всегда появляется в такие дни. – Все обязательно будет хорошо!»
Для Куся тоже нашлось место и угощение. Сделав почетный круг над столом – Аделин испугалась, что невоспитанный сыч решит в очередной раз отметить Бастиана весомым знаком особого внимания, – Кусь не стал садиться на обнаженное хозяйкино плечо, чтобы не царапать. Он опустился на спинку стула Барта, замурлыкал, и слуга принялся потчевать Куся большим хрустящим тараканом – все слуги носили при себе парочку насекомых в мешочке на всякий случай. Сычик довольно урчал и смотрел по сторонам так важно, словно это именно он организовал всю свадьбу.
После пира, когда солнце подошло к зениту, полицмейстер с женой уехали, на прощанье расцеловав Аделин и обняв Бастиана. Проводив их до ворот, Аделин обернулась к мужу – Господи боже, теперь он ее муж! – и сказала:
– Знаешь, я никогда не думала, что выйду замуж. И что у меня будет такая славная свадьба.
Бастиан рассмеялся и, с уже знакомой осторожностью обняв Аделин, поцеловал ее – легким, почти неуловимым поцелуем. «Он тоже боится, – подумала Аделин. – Или нет… Он не хочет переступать через меня и мои желания. Он не хочет причинять мне боль».
Это было одновременно смешно, очень трогательно и очень правильно. Девушку не спрашивают, любит ли она своего мужа и хочет ли разделить с ним ложе. Никого не интересует, насколько ей приятны его прикосновения и поцелуи. Девушку просто отдают в руки супруга, которого выбрали для нее родители по должности и глубинам кошелька, и он будет делать с ней все, что сочтет нужным, потому что жена – это только вещь, не больше. И хорошо, если это будет молодой человек из знакомой семьи, от которого она хотя бы знает, чего ожидать! И хорошо, если они хоть немного нравятся друг другу!
Аделин неожиданно вспомнила, как Герта Лефевр, с которой она сидела за одной партой в школе, едва не повесилась после свадьбы. Родители подобрали ей завидного мужа: Морис Трюдо, золотодобытчик, владелец огромного дома в центре города, солидный человек с опытом и связями. А какое кольцо он подарил Герте на помолвку! А какой у него был экипаж, лошади, мебель, сад! Ну и что, что он старше своей новоиспеченной супруги на сорок лет, ну и что, что в первую брачную ночь она испытала все, что когда-либо приходилось испытывать шлюхам. Это не имело значения. Герту, которую вынули из петли, все называли дурой, не понимающей своего счастья, дурой, которая опозорила свою семью.
И тут вдруг Бастиан. Человек, который оставлял выбор за Аделин. Человек, который не хотел брать ее силой, как и положено мужу.
Она откликнулась на его поцелуй, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как запахи трав и цветов становятся богаче и глубже, как каждый звук превращается в глубокий аккорд. От Бастиана веяло не страхом и тьмой инквизиционной допросной, а светом и теплом, и Аделин готова была утонуть в нем, раствориться, исчезнуть. Наверно, это и было тем единением душ, о котором сказал священник.
Аделин казалось, будто она стала настолько легкой, что ветер может подхватить ее и унести. В ушах нарастал шум, словно совсем рядом раскинулось холодное море, которого она никогда не видела, в висках стучала кровь, и на какой-то момент в мире не осталось ничего, кроме Бастиана. Когда они смогли-таки оторваться друг от друга, то Аделин поняла, что шрамов на его лице больше нет – она смотрела на них и не замечала.
Потому что любовь смотрит глубже, чем видят глаза.
Потому что любовь замечает главное.
Ей захотелось заплакать – и взлететь.
Потом была ее спальня – и свадебное платье, сброшенное на пол, казалось облаком. Дыхание комкалось в груди, Аделин отчаянно не хватало воздуха. Она не знала, что сейчас – утро, день, ночь, она не знала, что это за мир и время, она полностью утратила себя.
В ее мире теперь был лишь Бастиан – его прикосновения, биение его сердца. Так близко, словно оно стучало в ее собственной груди. Так важно, словно они действительно стали едины.
Кажется, она всхлипывала, подаваясь навстречу его ласкам.
Кажется, кровать ходила под ними ходуном.
Кажется, где-то высоко-высоко началась гроза. И судорога, пронзившая Аделин, была настолько густой и сладкой, что на мгновение, долгое, как лето, она действительно перестала дышать.
Потом они тихо лежали рядом, не разрывая объятий, и Аделин подумала: «Ведь у нас могут быть дети…» Бастиан улыбнулся и поцеловал ее в висок.
– Да, – сказал он. – Могут. Мы будем хорошими родителями, я точно знаю.
Аделин встрепенулась, удивленно посмотрела на него.
– Умеешь читать мысли? – недоверчиво спросила она.
Бастиан рассмеялся.
– Нет. Ты просто сказала об этом вслух.
«Это возможно, – растерянно и счастливо подумала Аделин. – Мы можем стать родителями, мы можем жить в этом доме, мы ведь достойны счастья».
Издалека донесся крик сыча – Кусь парил над садом, довольный тем, что хозяйка жива, здорова и у себя дома, а не в подземелье за решеткой. Неужели это было только вчера! И сычик сидел у нее на плече, отважно готовясь разделить ее участь…
Аделин представила, с каким строгим и важным видом Кусь будет сидеть на краю детской кроватки, и рассмеялась.
– Все будет хорошо, правда? – спросила она. Злость бургомистра, который обязательно попробует свести с ними счеты, и козни убийцы девушек словно бы отступили куда-то: в жизни Аделин их сейчас не было.
И она наслаждалась этой минутой чистого, беспримесного счастья. Пила ее до последней капли, как холодную воду в жаркий день.
– Обязательно будет, – кивнул Бастиан. – Я сделаю для этого все, что смогу.

Они отправились в рощу на закате, и Бастиан подумал, что чуть ли не впервые в жизни выглядит не инквизитором, который должен пугать одним своим видом, а просто счастливым семейным человеком. Вот они с Аделин вышли из экипажа и спокойно направились к березам: под одной из них кто-то соорудил скамеечку – можно сесть и устроить пикник.
Бастиан даже пожалел, что не захватил с собой закусок и бутылку легкого вина. В такой светлый вечер с сиреневыми тенями, что падают от стволов на траву, у всего свой, особенный вкус. Надо наслаждаться им и каждой минутой лета, надо копить его в себе, чтобы вспоминать под осенним дождем и январской метелью…
– Аделин! – окликнул Бастиан. – Как твоя голова?
Аделин дотронулась до виска, словно вспомнила обо всем, что случилось с ней по вине семейки Гейнсборо, и Бастиан ощутил острый укол стыда.
– Пока еще болит, – вздохнула Аделин. – Меня раньше никто не впечатывал головой в ступеньки. Даже не знаю, сколько это продлится. Но магия потихоньку возвращается.
– Да, я заметил, – улыбнулся Бастиан. – Искры плавали, когда ты вернулась и увидела Уве.
– Сейчас уже ничего нет, – ответила Аделин и негромко добавила: – Так жаль…
Бастиан понимающе кивнул и, вынув из кармана заряженную пластинку Следовика, который полицмейстер вручил ему перед свадебной церемонией, сжал руку.
На этот раз все получилось намного быстрее и легче: артефакт успел привыкнуть к Бастиану. Аделин села на скамеечку, и Бастиан невольно залюбовался ею – сейчас, вечером, среди деревьев, она казалась сказочной феей, которая выпорхнула из сердцевины березы, заинтересовавшись гостем в своей роще и решив рассмотреть его получше.
Бастиан осадил себя. Чувства делали его уязвимым, но как тут будешь оставаться спокойным и холодным? Он спас эту девушку от неминуемой мучительной смерти, он почти влюблен в нее. Они, в конце концов, женаты. Это полицмейстер больше боится свою Медведиху, чем любит, а у Бастиана немного другой подход.
В следующий миг артефакт обжег его ладонь – в этом месте было очень много скрытой магии, очень глубоко и качественно скрытой. Бастиан почувствовал ее только потому, что в его руке был Следовик.
– Что случилось? – встревоженно спросила Аделин.
– Здесь много магии, – сообщил Бастиан. – Я, кажется, взлететь готов.
Аделин поднялась со скамейки, шагнула к нему и взяла его за руку. Бастиан хмуро посмотрел на нее и произнес:
– Тебе лучше отойти.
Он не хотел, чтобы Аделин начала упрямиться и спорить, но, к искреннему удивлению Бастиана, она вернулась на скамейку и призналась:
– А знаешь, ты прав. Тут действительно что-то есть.
– Ты же сейчас не можешь колдовать. – Бастиан озадаченно покосился на нее, пытаясь удержать Следовик, который принялся энергично приплясывать в его руке так, словно что-то пыталось выдернуть его.
– Колдовать не могу, – кивнула Аделин. – Но все равно чувствую. У меня пальцы ноют, и еще знобит.
– Напрасно я взял тебя с собой, – с искренним сожалением вздохнул Бастиан. – Лучше бы тебе отдохнуть.
Аделин только рукой махнула.
– Я бы все равно пошла.
«Именно за это я тебя и полюбил, – подумал Бастиан, пытаясь удержать Следовик. – За то, что у тебя есть своя голова на плечах, и ты поступаешь так, как сама считаешь нужным».
Полюбил. Он вдруг понял, что с ним случилось именно это, и понимание обожгло и согрело, на мгновение сделав все остальное маленьким и неважным.
Да, он полюбил. Может, однажды Аделин ответит ему взаимностью, и к ней тоже придет любовь, а не благодарность и дружба. Что ж, пока ему хватит и этого.
Артефакт закачался, и из-за деревьев к Бастиану выплыл серый призрак. Аделин вздохнула, поднесла было руку к лицу и тотчас же опустила ее. Человек, которого Медведиха видела перед тем, как Курт Гейнсборо лишился рассудка, был молод, старше Бастиана лишь на пару лет. Темноволосый, с красивым холеным лицом, одетый так, что хоть сейчас помещай на обложку модного журнала, он перебирал серебряные пластинки артефактов в маленькой шкатулке на ладони, и кривая усмешка оттягивала его рот вправо.
Это было его настоящее лицо. Не личина – сейчас Бастиан прекрасно видел, что внешность убийцы девушек, который лишил разума Курта Гейнсборо, не окутана магией.
Золотые запонки со львом таинственно сверкнули в серой дымке. Издалека донеслось глумливое гоготание филина.
– Ты его видишь? – негромко, словно боясь спугнуть привидение, спросил Бастиан.
Аделин кивнула и почти шепотом ответила:
– Вижу.
Призрак вдруг вскинул голову и посмотрел Бастиану в лицо – в этом взгляде было столько яростной, сокрушающей ненависти, что он почувствовал то горячее возбуждение, которое охватывало его при встрече с могущественным противником, которого надо было победить. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а потом призрак дрогнул и рассеялся.
В ушах шумело. Пару минут Бастиан стоял неподвижно, пытался выровнять дыхание. Чужой взгляд лежал на его лице, как печать. Потом наваждение исчезло, и Бастиан неожиданно понял, что уже не стоит, а сидит на траве, привалившись спиной к березе, а Аделин энергично массирует точку между указательным и большим пальцами на его правой руке. Почти стемнело.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Привожу тебя в чувство, – ответила Аделин. – Доктор Холле научил, Уве это всегда помогало. Тебя закачало, ты почти упал.
В голове прояснилось. Какое-то время Бастиан смотрел, как лошади их экипажа неспешно жуют клевер на обочине и слуга, который привез их в рощу, набивает трубку ароматным табаком. Потом он обнаружил, что сюртук, рубашка и брюки насквозь промокли от пота, словно его терзал приступ легочной жабы.
– Здесь что-то под землей, – сказала Аделин. – Я чувствую.
Бастиан кивнул. Похоже, именно от этого он так ослаб после пустяшной работы с артефактом. Аделин махнула слуге и, когда тот подбежал к ним, спросила:
– В экипаже есть что-нибудь вроде лопаты?
Слуга нахмурился и сказал:
– Сейчас посмотрю в ящичке с инструментами. Милорд, с вами все в порядке?
Бастиан сумел выдавить из себя улыбку. Да, все в порядке. Просто он позволил себе расслабиться, когда вчера снял Аделин с костра. Просто он разрешил себе сутки отдыха, и это закончилось слабостью.
Почти поражением.
Размяк, раскис, отдался чувствам. Прикоснулся к тому, что всегда считал недостижимым. А война в это время продолжалась, и убийца девушек, возможно, видел в водном зеркале, как они с Аделин занимались любовью. Когда Бастиан подумал об этом, у него заныли виски от гнева.
Подбежал слуга, принес крошечную лопатку. Бастиан усмехнулся: да, такой только блинчики переворачивать. Однако Аделин поднялась, взяла лопатку и, закрыв глаза, принялась неторопливо ходить среди берез.
– Аделин, не надо, – окликнул Бастиан, встал и шагнул к ней. Он не успел ее остановить: Аделин улыбнулась, довольно кивнула и, присев на корточки, принялась энергично раскапывать землю под одной из берез.
Почти сразу же лопатка выворотила какой-то грязный сверток. Аделин протянула было руку, но Бастиан так прорычал: «Не трогай!» – что она шарахнулась в сторону. Обернулась, посмотрела на него, и Бастиан вдруг взглянул на нее, как на ведьму, и увидел, как вокруг нее клубится красновато-черный туман.
– Не трогай, – повторил Бастиан, поднялся и, подойдя к свертку, поддел его носком ботинка. Грязная тряпица, несколько раз обмотанная шнурком, вдруг вздрогнула, кувыркнулась по траве и откатилась под соседнее дерево.
– Сгибельник, – негромко сказала Аделин и посоветовала слуге: – Морис, отойдите.
Слуга проворно выбежал из рощи и бросился к экипажу, громко поминая бога, дьявола и какую-то мать.
– Да, – кивнул Бастиан. – Сгибельник.
Тряпица дернулась – теперь в ней можно было различить грубо скрученного человечка, который неуверенно стоял на мягких ножках. Бастиан видел таких сгибельников, когда учился в академиуме. Берешь носовой платок, сморкаешься или плюешь в него как следует и сворачиваешь нелепое подобие человеческой фигурки. Потом сгибельника оживляет направленное заклинание, и дальше он будет делать то, что ты прикажешь.
Сгибельник пока не нападал – просто стоял, переваливаясь с ноги на ногу. Бастиан смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается волна ненависти: к этому тряпичному уродцу, к его хозяину, к собственной слабости.
Он ударил огнем так яростно, что едва удержался на ногах. Устоял, не свалился – Аделин вскрикнула, и сгибельник зашипел, охваченный пламенем. На мгновение Бастиан испугался, что спалит всю рощу, но тут шнурок лопнул, сгибельник завалился под березу, и пламя растаяло.
Со стороны экипажа снова донеслось неравнодушное поминание бога и матери. Нахлынувшая затем тишина была густой и вязкой.
Бастиан покосился на Аделин: она смотрела так, словно хотела сказать ему очень многое. Должно быть, его вид был весьма выразителен, потому что Аделин лишь промолвила:
– Давай посмотрим, что в нем было.
От тряпицы сгибельника остались одни обгорелые клочья. Бастиан шевельнул их ботинком, и в печальном свете стареющей луны тускло сверкнуло золото – две запонки со львом, которые убийца девушек вложил в платок.
Бастиан сунул руки в карманы, поежился. В роще как-то вдруг сделалось прохладно и сыро. Со стороны Итмана поползла растрепанная прядь тумана, луна печально смотрела на них сквозь тихие листья берез. Аделин взяла Бастиана за руку и сказала:
– Теперь, похоже, запонки уже не улика.
– Почему же, – усмехнулся Бастиан. – Пойду со списком ко всем, кто их покупал и попрошу предъявить. И плотно займусь тем, кто не покажет. Хотя, сдается мне, я ничего не найду.
– Я могу нарисовать его, – сообщила Аделин. – Того человека, которого показал Следовик.
Бастиан кивнул. Благодарно сжал ее руку.
Ощущение чужого взгляда обжигало его лицо и наполняло шрамы болью.

Бастиан поднялся рано утром. Аделин крепко спала; склонившись над ней, он позволил себе просто любоваться тем, как она спит, а потом поцеловал ее в щеку и стал собираться. Через четверть часа Бастиан спустился в гостиную и сказал Мари, которая старательно протирала вазу в углу:
– Я уезжаю в Инеген. Передайте миледи, что я буду в полицейском участке и мы с господином Арно ждем ее рисунок.
– Да, милорд, передам, милорд, – ответила девушка, глядя на Бастиана с искренним уважением и любовью. Бастиан вспомнил, каким волчонком она покосилась на него, когда он впервые приехал в дом Декар. Да, тогда у нее были причины бояться.
Утро было солнечным и ясным, но с севера медленно-медленно ползла серая пелена – сегодня пойдет дождь. Приехав в полицейский участок, Бастиан, к своему удивлению, обнаружил лишь зевающего офицера Шанти, который сидел на скамеечке, тер глаза кулаком и прикладывался к большому стакану крепкого кофе.
– Доброго утра! – воскликнул он и отсалютовал Бастиану стаканом. – Поздравляю с началом новой жизни! Чтоб оно ладно все было, вот что. И чтобы жили вы мирно и дружно, а не как я со своей бабой, упокой Господь ее душу. То дрались, то любились.
Бастиан улыбнулся, поблагодарил и поинтересовался:
– Господин Арно пришел?
– Никак нет. И Бруни тоже еще нет, я один дежурю.
Бастиан предположил, что их вчерашняя свадьба воскресила в супругах Арно теплые чувства и полицмейстер появится на службе намного позже. Медведиха так просто не выпустит того, кто попал в ее лапы.
– Что насчет моего запроса по округам? – спросил Бастиан.
– Пришел вчера вечером, – с готовностью доложил Шанти. – Больше ни в одном округе таких убийств не было. Везде тишь да гладь.
Бастиан понимающе кивнул. Что ж, значит, это не заезжий гастролер, это кто-то из местных. Хотя Аделин вчера сказала, что никогда не видела этого лица… Он вспомнил убийцу девушек: красивый, сильный молодой мужчина был оболочкой, под которой жил монстр намного страшнее сгибельников и вымрака.
Он вдруг подумал о клочке бумаги, на котором Моше написал имена своих клиентов, и решил дойти до библиотеки. Почему-то сейчас это показалось Бастиану правильным – он и сам не знал, почему, но глубокое темное чутье вдруг поднялось в нем во весь рост и взяло за руку.
– Я в библиотеку, – сказал он. – Если приедет Аделин, скажите, что я там. Она привезет господину Арно портрет убийцы.
Шанти поперхнулся, закашлялся так, что струйка кофе потекла у него из носа. Офицер вытер лицо ладонью и уставился на Бастиана так, словно тот рассказал, что видел Третье пришествие Спасителя, не меньше.
– Портрет?! – переспросил он. – Как? Вы его видели?
– Да, – ответил Бастиан с холодным торжеством. – Следовик его показал, и это была не личина.
Шанти дотронулся до обоих висков жестом благодарности.
– Ну все, тогда сцапаем голубчика, – торжествующе произнес он. – Морда его у нас есть, еще где-нибудь проколется!
Библиотека работала круглосуточно. Обойдя уборщицу, которая старательно намывала сверкающие полы из белого мрамора, Бастиан подошел к стойке регистрации: молодой человек в темно-синем сюртуке оторвался от большой тетради, в которую что-то записывал аккуратным почерком, и поинтересовался, глядя на Бастиана одновременно заинтересованным и испуганным взглядом:
– Чем могу помочь, милорд?
Бастиан протянул ему обрывок журнала, который дал ему Моше, и спросил:
– Вы знаете, какой это журнал?
Молодой человек покрутил листок в пальцах и уверенно ответил:
– Да, милорд, это «Большое городское обозрение», только у них нумерация страниц по центру. Уточните подробнее на втором этаже, Энн-Клер уже пришла.
Бастиан кивнул, поблагодарил и пошел к лестнице.
Энн-Клер, высокая седая леди, настолько худая, что казалась плоской, внимательно изучила листок Бастиана, кивнула и через четверть часа принесла прошлогодний журнал из архива. Бастиан оставил свою подпись в карточке регистрации и спросил:
– А кто это, Эдвин Моро?
Энн-Клер посмотрела на него свысока и снисходительным тоном произнесла:
– Выдающийся человек нашего города. У него была большая лесопилка на севере, половина Инегена работала там. Потом разорился, неправильно вложил деньги. Покончил с собой, потом жизнь у нас была достаточно тяжелой. Многие остались без работы и уехали, но вернулись, когда здесь нашли золото. А почему вы так им заинтересовались?
Бастиан посмотрел на обрывок журнальной страницы: «…следствие провел лично министр инквизиции Альвен Беренгет…»
– Его делом занимался мой отец, – сказал Бастиан. – Сейчас выдалась свободная минутка, решил побольше узнать об этом.
Энн-Клер понимающе кивнула.
– А, понятно. – Ее тонкие губы едва заметно дрогнули в том, что могло бы быть улыбкой. – Я помню вашего отца. Изысканный такой джентльмен, он тогда расспрашивал всех в городе о господине Моро. Со мной тоже беседовал, но я ничем не смогла ему помочь, к сожалению.
В груди сделалось тепло, словно эта чопорная дама с подчеркнуто гладкой прической и идеальной осанкой вдруг стала самым близким ему человеком. Должно быть, Уве ощутил то же самое, когда заговорил с Медведихой. Энн-Клер видела Альвена Беренгета, она помнила его и говорила о нем с уважением, и Бастиан хотел спрашивать еще и еще, хотел говорить с ней.
– Сколько времени он провел в городе? – спросил Бастиан.
– Две недели, – ответила Энн-Клер и, выйдя из-за своей высокой стойки, села за один из столиков для читателей и жестом указала Бастиану на соседний стул. – Он очень придирчиво все изучил, не упустил ни малейшей детали. Да, Эдвин Моро покончил с собой, используя артефакт. Я точно это помню, тогда на какое-то время все артефакты были изолированы.
– Спасибо, – искренне произнес Бастиан, и Энн-Клер вернулась за стойку.
Он открыл журнал, скользнул взглядом по оглавлению и нашел небольшую статью под заголовком «Крах лесного принца».
«С того дня, как Эдвин Моро выжег себе мозг артефактом Глубокого сна, прошло уже двадцать пять лет, – прочел Бастиан. – Крупнейший лесопромышленник не только Западных пустошей, но и Северо-западного удела и Восточного края, он сделал наш регион именно таким, каким мы видим его сейчас. По его плану был перестроен Инеген, открыта большая больница и вторая школа, проложены новые дороги от города ко всем поселкам Западных пустошей».
Бастиан понимающе кивнул. Эдвин Моро был очень серьезной и значимой персоной, а у таких людей врагов намного больше, чем друзей. Им улыбаются и кланяются, их чествуют и благодарят, но у каждого второго благодарящего за пазухой нож или что-то посерьезнее. Неудивительно, что отца вызвали расследовать его смерть.
«Тем удивительнее та непредусмотрительность, которую проявил Моро, вложив значительную часть своих средств в ценные бумаги новой корпорации «Ауферн». Погоня за колоссальной прибылью, которую якобы гарантировали создатели этой финансовой пирамиды, лишила его привычной осторожности. Ее крах стал причиной множества душевных расстройств и самоубийств незадачливых вкладчиков по всем Западным пустошам. Как все были удивлены, узнав, что Эдвин Моро тоже принес деньги в «Ауферн». Пытаясь выправить положение, он заложил лесопилку, но серебряный кризис не позволил ее выкупить.
После этого Моро так и не оправился. Свою лепту в его крах внесла и ненависть горожан, многие из которых потеряли работу и лишились средств к существованию. В отчаянии Моро приобрел артефакт Глубокого сна и пустил его в дело.
С учетом того, что Лесной принц, как его называла пресса все годы, был по значимости персоной государственного масштаба, следствие провел лично министр инквизиции Альвен Беренгет, который установил, что Эдвин Моро действительно покончил с собой, используя артефакт. Разорение и потеря чести лишили его рассудка».
Бастиан перевернул страницу, но не нашел там ничего, кроме стандартных сожалений о том, что жажда денег способна ослепить самых достойных, и пусть трагическая судьба Лесного принца будет всем нам уроком.
Но вряд ли Эдвин Моро был так ослеплен жаждой золота и легкой наживы. Такие люди не ставят на карту все, что имеют, не имея гарантий успеха. Возможно, он вложился в финансовую пирамиду потому, что твердо знал: все его деньги вернутся к нему удвоенными и утроенными. Он не сомневался в успехе, и провал поразил его до глубины души, опустошил и уничтожил.
Эдвин Моро оказался разорен и унижен. И Глубокий сон стал для него единственным выходом.
Бастиан вернул журнал Энн-Клер и спросил:
– А что еще можно почитать про Эдвина Моро?
Улыбка на тонких губах библиотекарши стала чуть шире: Бастиан понял, что ей понравился его интерес. Он не стал говорить, что хочет найти что-то еще об отце: наверняка Энн-Клер и так это поняла.
– Есть книга «Замечательные земляки», – сказала она, поднялась со стула и скрылась за стеллажами. Бастиан терпеливо ждал, всматриваясь в книжные корешки: одни из книг он читал в столице, от других названий веяло чопорным холодом кабинетной науки, третьи казались захватывающими и интересными. Так всегда бывает в библиотеке: то ты не заходишь в ее двери, то не хочешь выходить. Вернувшись с увесистым томом в черном кожаном переплете и с золотыми буквами на обложке, Энн-Клер вписала имя Бастиана в карточку и добавила: – На два дня. Если не успеете, надо будет зайти и продлить.
С лестницы послышалось тяжелое топанье, и Бастиан увидел офицера Бруни, который сейчас выглядел оторопелым и озадаченным – так на него повлияла важная и спокойная обстановка библиотеки.
– Вот вы где, вашбродь! – воскликнул он. – Пришла миледи Аделин с портретом этого урода! Идемте скорее!

– Похож? – спросила Аделин.
Когда ее, как и всех девушек в благородных семьях учили живописи, она и предположить не могла, что однажды будет по памяти рисовать серийного убийцу. Сейчас он смотрел с листа белой плотной бумаги – обаятельный, сильный, жестокий – и Аделин чувствовала, как волоски на руках поднимаются дыбом.
Бастиан кивнул.
– Да, это он.
Господин Арно взял портрет у него из рук, всмотрелся, нахмурился – словно перед ним внезапно возник какой-то доисторический хищник из музея. «Так и есть, – подумала Аделин. – Он хищник, который затаился в своем логове. Скоро родится новая луна, созреет, и он снова нанесет удар».
– Не местный, – уверенно заявил господин Арно, и Бруни с Шанти, которые заглянули через его плечо, дружно кивнули.
– Да, не местный, – сказали они хором, и Шанти добавил:
– Ни в городе, ни в поселках такого гада нет. И среди туристов нет, я точно вам говорю. У меня память на лица хорошая, такого я никогда не видел.
Бастиан задумчиво постучал кончиками пальцев по подбородку.
– Приезжает и уезжает? – предположил он. – Или кто-то из местных его скрывает?
Полицмейстер сжал губы.
– Инеген маленький город, – сказал он. – Его все равно бы заметили, тут очень много внимательных глаз. Чтоб такой видный, явно богатый господин скрылся от наших кумушек с незамужними дочерьми?
– Может, он устроился где-то между Инегеном и Итманом, – подала голос Аделин. – Он там появлялся три раза. Когда напал на Бастиана, когда его видела ваша жена, господин Арно, и когда подбросил к нашему забору тело Магды Геверин.
Полицмейстер неопределенно пожал плечами.
– А где? Там поля да роща. При всем желании не скроешься.
– А дом Корбетта? – спросил Бруни.
Полицмейстер лишь рукой махнул.
– Развалины! Там от дождя-то не спрячешься, какое уж постоянное житье! Бродяга бы ладно, мог бы и там устроиться. Но у нас-то не бродяга, а джентльмен!
Аделин вспомнила особняк Корбетта – в ее детстве он имел устойчивую славу дома, в котором живут привидения. Однажды Аделин подбила Золли и Магду, и они отправились в дом Корбетта, но нашли там только грязь, разрушенную крышу и лестницу на второй этаж с провалившимися ступеньками. Из погреба веяло сыростью и гнилью: Аделин отправила в черный провал огненный шарик и увидела лишь пустые полки для солений.
Никаких привидений там не было, и девочки полностью утратили интерес к развалинам. С тех пор прошло много лет, и особняк Корбетта окончательно зарос кустарником и травой. Если не знать о нем, то можно принять его развалины за обычный холм.
– К тому же мы его осматривали, – сказал Бруни. – Ничего не нашли, навалил кто-то кучу на крыльце, вот и все.
Бастиан понимающе кивнул. Вряд ли такой холеный джентльмен, которого им вчера показал Следовик, прятался бы в развалинах. Такой внешний вид нужно поддерживать, а в доме Корбетта это было невозможно.
– Одним словом, бегом в типографию Дасти, – приказал господин Арно. – Пусть печатают листовки, расклеим их по всем улицам. Может, кто-то его опознает.
Потом Аделин и Бастиан вышли на улицу, и она с непривычным удивлением подумала: «Я иду, держа своего мужа под руку». Все вроде бы было по-прежнему: лето, люди на улицах, знакомые дома и магазинчики – и в то же время все было иначе. Все было по-другому, потому что сама Аделин теперь стала другой.
– Где здесь кладбище? – неожиданно поинтересовался Бастиан. Аделин удивленно подняла левую бровь.
– За городом, – ответила она. – А зачем тебе туда?
Бастиан махнул рукой экипажу и, когда они сели на неудобную деревянную скамью, произнес:
– Хотел посмотреть на могилу Эдвина Моро.
Аделин неопределенно пожала плечами – она знала о том, кто такой Моро, все в городе это знали, но понятия не имела, где именно искать его могилу. Зато возница, которому Бастиан протянул монеты, внезапно полюбопытствовал:
– Барин, это вам Лесной принц понадобился? Простите великодушно, за каким же дьяволом?
Бастиан откинулся на спинку скамьи и, когда экипаж двинулся по улице, коротко ответил:
– Мой отец вел его дело.
Возница издал радостный возглас и хлопнул ладонью по колену от избытка чувств.
– Ничего ж себе! – неожиданно радостно воскликнул он. – Я помню вашего батюшку, возил его две недели, пока он у нас был. До чего ж чудесный барин! Никогда денег не жалел и так вежливо разговаривал, куда там нашим. Наши-то все в зубы норовят, если что не по ним. А тут сразу видно, благородное обращение! «Поедемте туда-то да отвезите меня, пожалуйста, сюда-то!» Достойная персона!
Лицо Бастиана на мгновение сделалось очень мягким и мечтательным. «Должно быть, он очень любил отца», – подумала Аделин.
– Как он поживает-то, ваш батюшка?
– Он умер пять лет назад, – сдержанно ответил Бастиан, и Аделин видела, что он хотел бы спрашивать, хотел бы говорить о таком важном для него человеке. Возница сокрушенно покачал головой.
– Ай как жалко. Добрый был господин, дай ему Господь царствия небесного. Много он тогда тут работал, со всеми разговаривал. Ну а что там было узнавать? Сволочью был этот Моро, но хоть капля совести в нем осталась, раз мозги себе выжег.
Аделин усмехнулась и на всякий случай уточнила, зная ответ:
– Почему сволочью?
– Ха! – воскликнул возница. – Конечно, сволочью! Я бы еще хлеще сказал, да только из уважения к вам, миледи, удержусь от таких слов. Сколько народу из-за него по миру пошло? Сначала продул все деньги в этом, как его, дьявола, запамятовал название…
– «Ауферне», – напомнил Бастиан.
Аделин смутно помнила, как отец рассказывал об этой финансовой пирамиде и предостерегал ее: «Аделин, не рискуй деньгами, какие бы гарантии тебе ни давали твои друзья. Не ставь на кон все, что тебе дорого».
– Да, господин, точно. «Ауферн». Ну вот он там сперва состояние прохлопал, а потом и лесопилку. Все, родненькие, на выход с вещами! А что нам детей кормить надо, это его не беспокоило! Я хоть вовремя успел подсуетиться, купил экипаж да лошаденку, а тут и батюшка ваш приехал, так я, слава богу и спасибо вашему родителю, подзаработал. Он платил-то мне не по-местному, а по-столичному, а потом еще приплатил на добрую память, когда уезжал. А остальным куда деваться? Кто уехал, кто разорился, никому до народа дело не было. Я вам так скажу, барин, хоть и неправильно это: хорошо, что он сам с собой покончил. А то бы не вытерпел кто, взял бы грех на душу, точно.
Вскоре экипаж выехал за город и покатил среди полей в сторону кладбища. Аделин была там на Пасху с Уве, навещала могилу отца. Вспомнилось, как когда-то давно она, нарушая старый запрет навещать кладбище после четырех часов пополудни, бегала туда за земляникой, а потом сидела на старых могилах, заросших травой, и мир был спокойным и тихим, пахнущим сеном и земляничным соком, правильным. Все восходило из земли и возвращалось в землю, и этого не стоило бояться.
Разговорчивый возница въехал в ворота кладбища, поплутал по дорожкам и остановился возле тропы, которая бежала среди старых дубов. Здесь было тенисто и свежо, и древние надгробия, поросшие зеленым мхом, напоминали пальцы, торчавшие из земли. На нескольких Аделин заметила завядшие грязные цветы.
– Вот, господин, извольте, – возница указал на тропу и сообщил: – Там за дубами Грешный уголок. Самоубийцы, заложные покойники, всякое такое… Проехать не проедем, застрянем, вы пешком тогда. Только вы уж, барин, поосторожнее. Хоть и время раннее, но сами понимаете. Дрянное место. Тут и белым днем всякое видится.
Бастиан усмехнулся и ничего не ответил.
Они покинули экипаж и пошли по тропе. Постепенно кладбище стало почти лесом, густым и старым, и в его темной глубине Аделин почувствовала нечто, которое не имело отношения к миру людей. Далекое, дремлющее, оно приоткрыло глаза и взглянуло на тех, кто вошел в Грешный уголок. Его взгляд был ледяным, оценивающим.
– Чувствуешь? – негромко спросил Бастиан.
Аделин кивнула.
Некоторое время они шли молча, и ощущение чужого взгляда на лице притупилось, словно дремлющая среди деревьев тьма не сочла их достойными внимания и вновь погрузилась в сон. Тропинка свернула и вывела Бастиана и Аделин к створкам небольшого склепа.
Здесь много лет никого не было. Каменный ворон раскидывал грязные крылья над дверями, но никто уже много лет не открывал самих дверей. Тяжелая цепь, пропущенная сквозь ручки, давно проржавела. Мраморные ступени покрывал сор, сквозь трещины прорастала трава. Пышный куст шиповника рассыпал кремовые лепестки по земле.
«Вот и все, что останется после нас, – подумала Аделин с тихой печалью. – Тишина и шиповник».
Бастиан поднялся по ступеням и, прищурившись, прочел полустертую надпись на металлической табличке:
– «Здесь покоится Эдвин Моро, почетный гражданин Западных пустошей. Спи с миром и надейся на милость Господа». Как интересно, Аделин! Закопали на задворках кладбища, но склеп все же соорудили.
– Дань памяти, – ответила Аделин. – Он все-таки много сделал для города.
Бастиан кивнул. Дотронулся до цепи, и Аделин с трудом удержала вскрик. Мертвый Эдвин Моро или то, что сейчас было в склепе, не хотело, чтобы его тревожили – и Бастиан это понял. Убрав руку, он спустился со ступеней и сказал:
– Странно, но почему-то мне жаль его. Не знаю почему.
Аделин этому не удивилась. Она успела узнать Бастиана настолько, чтобы понять: в нем есть определенное самолюбование, есть гордость и достоинство, но вот жестокости в нем не было – и это не могло ее не радовать.
Но с такими качествами он, похоже, недолго пробудет инквизитором.
– Бастиан, зачем мы сюда пришли? – спросила Аделин.
Бастиан пожал плечами, отошел от склепа и вдруг нагнулся к траве и сорвал тонкий стебелек поздней земляники – крупная сочная ягода качалась на нем, словно бубенчик.
– Хочешь? – поинтересовался он. – Тут ее много.
Ягода наполнила рот теплой сладостью с едва уловимой ноткой горечи – той самой, в которой таится тепло солнца, буйство летних дождей, сила земли. Когда-то Аделин сидела на кладбище и точно так же ела землянику: отец, узнав об этом, кричал на нее так, что у него прихватило сердце, и пришлось срочно вызывать доктора Холле.
«Друг мой, да не переживайте вы так, – сказал тогда доктор после всех необходимых процедур. Аделин, которая слушала под дверью, бесшумно плакала от страха, а Уве испуганно цеплялся за ее руку, хмурясь и не понимая, что случилось, – готовился на всякий случай зареветь. – Ваша Аделин все-таки ведьма, такова ее натура. Ей нужно чувствовать силу природы, все ее течения, всю ее суть».
«Так надо, что ли? – хмуро спросил отец. – Это правильно?»
«Для нее – да. Вы ведь любите ее? Так позвольте ей поступать так, как просит сердце. Она ведь не делает ничего дурного и не будет».
И отец смирился. Аделин видела, что он не одобряет ее походы на кладбище, но больше он не говорил ни слова – просто старательно делал вид, что ничего не знает.
– Никогда не думала, что буду есть землянику на кладбище в компании инквизитора, – призналась Аделин и, подхватив подол платья, опустилась в траву. Бастиан улыбнулся, сел рядом, не жалея светлых щегольских брюк, и протянул ей другую ягоду.
– Надеюсь, мое общество не портит землянику, – с улыбкой заметил Бастиан и, не давая Аделин ответить, продолжал: – Понимаешь, мой отец вел дело Эдвина Моро. И сейчас я так за него зацепился потому, что это способ дотронуться до Альвена Беренгета. Хотя бы на минуту почувствовать, что он рядом.
Это было сказано с той искренней печалью, которую люди обычно прячут в самой глубине своего сердца – чтобы никто, не дай бог, не подумал, что они способны на такие наивные пустяки, как доброта, любовь, дружба. Аделин накрыла руку Бастиана своей, прижалась виском к его плечу.
– Наверно, ты очень любил своего отца, – негромко, словно боясь спугнуть что-то очень важное, сказала она. Бастиан кивнул.
– У меня никого не было, кроме него, – ответил он. – Когда он умер, то часть меня ушла вместе с ним. А потом… потом появилась ты. И я снова стал собой.
Аделин молчала, понимая, чего на самом деле стоят эти слова. Это не было признанием в любви – это было намного больше любви.
Это было самой жизнью.
– Ох, Бастиан, – вздохнула Аделин.
Ветер мягко дотронулся до растрепанных метелочек душистого колоска, птица залилась трелями среди деревьев. Аделин не помнила, когда ей в последний раз было так хорошо и спокойно. На какой-то момент она почувствовала, что полностью соединилась с миром – так, как и положено ведьме. Она сидела на траве рядом с Бастианом и смотрела на мир глазами божьей коровки на крупной головке клевера, летела над кладбищем с лесной голубкой, скользила в траве в упругом черном теле ужа.
И это единение с миром было настолько глубоким и сладким, что сначала Аделин и сама не поняла, как именно оказалась в склепе.
Должно быть, уж нырнул в какую-то щель. Аделин почувствовала, как ее тело обмякает на земле рядом с Бастианом – в следующий миг ее тень поднялась на ледяном полу склепа.
Аделин не чувствовала холода: просто понимала – в склепе темно и холодно. Она сделала несколько осторожных шагов туда, где из-под дверей выбивались робкие лучики света, и наконец-то увидела очертания саркофага – массивного давящего сгустка тьмы.
Тьма не была пустой. В ней что-то двигалось: Аделин охватило моментальным ужасом, который выморозил ее сердце до донышка. В какой-то момент тьма расступилась, и Аделин увидела суставчатые лапы, подернутые волосками, гроздь черных, маслянисто сверкающих глаз, заросшее грязной шерстью брюхо, из которого тянулась толстая гладкая нить, и лапы сучили по ней, выплетая паутину.
Аделин смогла закричать – завопила так, что над кладбищем взлетели птицы. В следующую минуту ее буквально вбросило в тело; Аделин села, закашлялась и только потом поняла, что пытается сбросить руку Бастиана, который старался удержать ее.
На мгновение ей померещилась паучья лапа, сухая и холодная, которая опутывала ее паутиной. Оставить добычу, потом вернуться и сожрать…
– Что, Аделин? Что? – Бастиан смотрел на нее с такой тревогой, какую прежде она видела только у отца и Уве. – Что с тобой?
Какое-то время Аделин могла лишь сидеть, уткнувшись лицом в ладони и стараясь выровнять дыхание.
– Там кто-то есть, – едва слышно сказала она. – Там, под склепом кто-то есть. Гораздо хуже вымрака. Огромный паук…
Бастиан осторожно обхватил ее голову ладонями и несколько минут смотрел в глаза – его взгляд был таким, что Аделин стало казаться, будто среди знойного дня она падает в глубокий колодец, полный бодрящей ледяной воды. Наконец Бастиан выпустил ее, и Аделин почувствовала, что ужас, который заледенил ее в склепе, разжал пальцы. Бастиан утишил ее страх, заставил его отступить.
– Там никого нет, – твердо произнес Бастиан. – Я проверил склеп, когда взялся за цепь.
Аделин вспомнила, как во тьме паучьих глаз сверкали мертвые звезды, и поежилась, пытаясь окончательно прийти в себя. Бастиан помог ей подняться и повел по тропе к выходу из Грешного уголка: с каждым шагом Аделин становилось легче дышать.
– Никого нет? – переспросила она. – Точно?
Аделин с неожиданным ужасом поняла, что Бастиан мог ей сказать об этом просто ради того, чтобы ее успокоить. И паук по-прежнему там, под саркофагом Моро, и скоро он выберется на свет, потому что захочет напиться живой крови и вкусить человеческого мяса.
– Я никогда не стал бы тебя обманывать, – откликнулся Бастиан. – Там в самом деле пусто. Скорее всего, ты задумалась и поймала одну из волн некротического поля. Такое бывает на кладбищах.
– Я часто бывала на кладбищах в детстве, – сказала Аделин. Вот склеп остался позади, вот уже видно экипаж с разговорчивым возницей: увидев, что пассажиры возвращаются, он приветственно махнул им рукой. – Но никогда не ловила никаких волн.
Бастиан усмехнулся.
– Ты ставишь под сомнение мой опыт, госпожа Беренгет? – добродушно спросил он.
Аделин ответила улыбкой на его улыбку.
– Нет. Ты же сказал, что не стал бы меня обманывать.
Но она подумала, что обманывать и недоговаривать – все-таки не совсем одно и то же.

Доплатив вознице серебряную полукаруну, чтобы он доставил Аделин в поместье Декар как можно быстрее, Бастиан махнул рукой ей вслед и какое-то время просто стоял, выравнивая мысли и успокаиваясь. Затем он вздохнул и направился к полицейскому участку.
Обманывать и недоговаривать – это все-таки разные вещи. Под склепом действительно царила пустота, Бастиан ощущал ее, но совсем недавно она была обитаемой. Дотронувшись до цепи на дверях и мысленно осмотрев пространство в склепе, Бастиан почувствовал присутствие чего-то очень могущественного и темного. Оно было внутри, ушло и могло вернуться.
И Аделин в это время лучше быть дома, под защитой родных стен, слуг и брата, а не на кладбище.
На всех столбах, дверях, заборах уже красовались белые плакаты с кроваво-красной надписью «Внимание, розыск!» и портретом убийцы девушек. Он смотрел на Бастиана, и в его взгляде чувствовалась насмешка. Да, ты увидел мое лицо, но ты никогда меня не поймаешь. Смирись и дай мне делать то, что я хочу. Может быть, тогда я оставлю тебя в живых.
От этого взгляда на душе становилось студено и тоскливо.
В участке было тихо и спокойно. Офицеры Бруни и Шанти сидели на скамье у входа – обменявшись приветствиями с Бастианом, они вернулись к разгадыванию крестословицы в газете. Дело было трудное: лица стражей порядка даже слегка припухли от усилий. Бастиан прошел в кабинет господина Арно, который изучал дагеротипы в картотеке преступников, устало сел на стул и сказал:
– У кого я могу взять разрешение на вскрытие склепа?
Просто так лезть в склеп, который не принадлежит твоей семье, было нельзя – позволить вскрытие могло лишь официальное предписание. Полицмейстер вопросительно поднял левую бровь, а затем, правильно оценив выражение лица Бастиана, снова вынул свою бутылку с коньяком. На этот раз Бастиан кивнул, и крошечная стопка помогла ему встряхнуться и как-то ожить.
– Скорее всего, придется идти к Гейнсборо, – сказал полицмейстер, убирая бутылку обратно в стол. Оно и правильно, терапию растягивать не следует. – Но вы сами понимаете, как сильно он вас любит с позавчерашнего дня.
Бастиан кивнул. Да, любовь там была крепкая и сильная, всем на зависть.
– Что за склеп? – поинтересовался полицмейстер.
– Эдвина Моро. Вашего Лесного принца.
Вопросительно поднятая бровь изогнулась еще сильнее.
– Мой отец вел его дело, – ответил Бастиан на незаданный вслух вопрос. – Сегодня мы с Аделин поехали на кладбище, я хотел посмотреть. Там, под склепом, кто-то есть. Сначала я предположил, что это одна из волн некротического поля. Но потом подумал, что дело все-таки не в этом.
– Оно живое и разумное? – заинтересованно предположил полицмейстер. Бастиан неопределенно пожал плечами. Сейчас, в спокойной обстановке, он не мог сказать точно.
– Когда мы были у склепа, оно ушло, – произнес Бастиан. – Я видел лишь его следы, так что…
– Раз ушло, зачем вскрывать? – спросил господин Арно.
– Затем, что оно обязательно вернется, – ответил Бастиан. – А моя работа как раз и состоит в том, чтобы брать таких гадов за хвост.
Полицмейстер задумчиво кивнул и, сунувшись в ящик стола, извлек стопку бланков, взял желтоватый листок и принялся быстро писать.
– Тогда я все оформлю как розыскные мероприятия в рамках нашего дела, и поедем на кладбище, – пояснил он, посмотрел на часы и добавил: – И предлагаю перекусить по-быстрому у «Сварливого Жиля», а то неизвестно сколько там проторчим.
Душа Бастиана дрожала и рвалась вперед, в Грешный уголок, к склепу – ее звало алчное чутье охотника, и любое промедление почти причиняло боль. Но он лишь кивнул, соглашаясь.
– Почему у сварливого? – спросил Бастиан. Господин Арно вышел из-за стола, взял шляпу и ответил:
– А он ругается постоянно. Доктор Холле говорит, что это такая болезнь. Но готовят у него – просто пальчики оближешь.
Кабачок «Сварливого Жиля» располагался в проулке через два дома от полицейского участка: когда Бастиан, господин Арно и офицеры спустились по лестнице в уютный подвальчик, то угрюмый господин в белом фартуке, который стоял у прилавка с полотенцем в руке, поинтересовался с крайне недружелюбным видом:
– Ну что, приперлись? Ладно, бросайте свои старые задницы на лавку, сейчас плесну вам хрючева. Даст Господь, переварите.
Компания разместилась за большим столом в углу: вскоре Сварливый Жиль принес огромные тарелки наваристого борща. На скатерти появилась сметана, ломти ноздреватого ароматного хлеба, мисочка с тертым чесноком, хрустальная рюмка с зернистой горчицей и поднос с салом, которое источало такой запах, что хотелось лишь прикрыть глаза и наслаждаться.
– Жрите не обляпайтесь, – Сварливый Жиль сопроводил угощение добрым напутствием.
Офицер Бруни повел носом над тарелкой, восторженно вздохнул и со сдержанной тоской спросил, посмотрев на полицмейстера и Бастиана:
– Может, по рюмочке, а? Это же борщец, святое дело…
– Дерьма тебе в тазу, а не по рюмочке, – сказал Сварливый Жиль. – Ты при исполнении, косорылый.
Борщ оказался выше всяких похвал. Бастиан и сам не заметил, как его тарелка опустела. На второе был крестьянский капенат – блюдо из баклажанов, помидоров и таких огромных ломтей тушеной свинины, что становилось страшно. Когда обед подошел к концу, то в кабачке внезапно появился знакомый возница – увидев Бастиана, тот приветственно поднял руку, подошел к столу и, сняв шапку, сказал:
– Барин! Я тут принес вам кой-чего, эту вещицу ваш родитель у меня в экипаже оставил. Я тогда прибрал ее, все думал, что он пришлет за ней, так он, видать, и позабыл про нее.
В груди Бастиана что-то дрогнуло и зазвенело, руки наполнило теплом. Возница протянул ему тряпицу, в которую был завернут маленький изогнутый нож с кожаном чехле. Бастиан его узнал: у отца были такие, он научил, как метать их так, чтобы всегда попадать в цель.
Он вынул нож из чехла, завороженно провел подушечкой большого пальца по изогнутому лезвию. Вспомнился жаркий летний день, они с отцом стоят в саду возле деревянной колоды, к которой привязан Матью Фалькони, серийный убица, которого несколько дней назад казнили. Альвен Беренгет делает неуловимое движение левой рукой, и через мгновение в переносице Фалькони уже торчит метательный нож. Бастиану кажется, что он слышит звон.
– Дальневосходный метательный нож, – уважительно произнес полицмейстер. – Ничего себе привет из прошлого, да?
Привет из прошлого. Бастиану почудилось, что на его плечо опустилась невесомая рука. Он вынул из кармана золотую каруну, протянул ее вознице и сказал:
– Отвезите нас на кладбище.

Глава 7
В темной-темной комнате, в темном-темном доме

Бруни и Шанти обошли склеп и ничего не обнаружили – Бастиан этому не удивился. Кладбищенский смотритель прочел по слогам бумагу о разрешении на вскрытие замков, которую полицмейстер сунул ему под нос, и потащился за инструментом.
День был солнечным и душным. Воздух звенел от голосов птиц и стрекота насекомых, волны запахов сухих трав плыли в нем, как широкие ленты. Бастиан чувствовал идущую с востока грозу – небо было чистым, но на горизонте медленно густела сиреневая туча.
– Дождь будет. – Полицмейстер снял шляпу и вытер платком лоб.
Офицер Шанти потрогал цепь и добавил:
– Целая гроза надвигается, голова ноет. Пересидим в склепе, что ж делать…
«Хорошо, что Аделин дома, – подумал Бастиан, чувствуя далекую, как гроза, тревогу. – Дома, со слугами, в родных стенах».
Метательный нож отца, который Бастиан положил во внутренний карман, придавал ему сил. Неожиданный талисман едва слышно шептал, что все будет хорошо, что Бастиан не один.
Сиреневая тьма на горизонте становилась насыщенней и глубже. От нее веяло свежестью и предчувствием: к ним приближается что-то страшное. Что-то, с чем Бастиану еще не приходилось встречаться.
Он поднялся по ступеням к дверям склепа, снова дотронулся до цепи и почувствовал тьму и пустоту. То, что устроило себе гнездо в последнем приюте почетного гражданина Эдвина Моро, ушло. То ли обстряпывало где-то собственные дела, то ли поняло, что ему угрожает.
Вернулся кладбищенский смотритель: ворча и ругаясь под нос, он перекусил дужку замка и снял цепь. Полицмейстер поднялся по ступеням, встал рядом с Бастианом и спросил:
– Ну что, открываем?
Бастиан кивнул, и господин Арно с усилием потянул на себя ручку двери. Из склепа повеяло тяжелым и душным, словно Эдвин Моро проснулся и заглянул им в лица.
Полицмейстер распахнул двери, и Бруни тотчас же зажег предусмотрительно прихваченный фонарь на световом артефакте. Склеп залило ярким светом, и Бастиан увидел мраморный саркофаг, богато украшенный резьбой. Слой пыли вокруг него был нетронутым, но это значило лишь то, что сюда не входили люди, а тьма следов не оставляет.
Он подошел к саркофагу и прочел вслух надпись на серебряной табличке:
– «Покойся, милый друг, покойся в тишине. Ты сердце взял мое, но два оставил мне…» Господин Арно, а кто поставил склеп?
– Эжени Моро, его жена, – ответил полицмейстер. – Взяла кредит в Первом государственном, поставила склеп и уехала. Я не знаю, где она, что с ней.
Значит, Лесной принц был женат, и жена его любила. Странная эпитафия, особенно упоминание про два сердца. Дети?
– А я подумал, что это городские власти, – сказал Бастиан, обходя саркофаг. Издалека повеяло дождевой свежестью. Полицмейстер усмехнулся.
– От города ему могли только забить осиновый кол в могилу. На добрую память. Вы уже знаете, что тут случилось?
Бастиан кивнул.
– В некоторой степени. Хотел бы теперь услышать версию стража порядка.
Полицмейстер обошел склеп, заглянул в углы и сказал:
– Ничего, кроме пауков, да… Эдвин Моро был фактическим хозяином города. На него работал почти весь Инеген. Потом он разорился и разорил всех. Хорошо, что Морис Трюдо начал золотые разработки, а то бы города уже не было.
– Его не любят, – произнес Бастиан, скользя пальцами по краю саркофага. – Моро, я имею в виду.
– Не любят – это мягко сказано, – ухмыльнулся Бруни.
– А дети у него были? – спросил Бастиан. Полицмейстер отрицательно качнул головой.
– Нет. Первенец родился мертвым, жена больше не могла рожать.
Бруни выглянул из распахнутых дверей, оценил обстановку и громко сообщил:
– Господа, гроза идет. Придется тут пережидать.
Шанти пробежался пальцами по виску, отпугивая нечистого. Обстановка действовала на него удручающе: офицер держался в стороне и был бледен, словно подхватил какую-то болезнь.
– Хорошо хоть пообедали, – пробормотал он, и в ту же минуту пальцы Бастиана провалились в вязкую пустоту.
Он медленно, стараясь не делать резких движений, отвел руку в сторону и сделал несколько шагов назад, отметив, что стражи порядка напряглись, а полицмейстер плавным движением извлек табельное. Тук, тук, тук – первые капли упали на ступени склепа, и через мгновение уже грохотало, лило, ревело.
Пришла гроза. Воздух стал свежим и холодным, и Бастиан сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Надо было быть спокойным, очень спокойным. Нельзя было нервничать.
– Что там? – прошептал господин Арно, не сводя с Бастиана испуганного взгляда, который казался каким-то чужим на его лице. – Что вы нашли, Бастиан?
– Проход, – негромко ответил Бастиан. – Червоточинку в пространстве.
«Господи, помоги нам, – подумал он. – Если это лаз убийцы девушек, то пусть он сейчас на нас не смотрит, потому что уже поздно бросать заклинание, чтобы оградиться от него».
Бастиан обернулся и, вопреки ожиданиям, не почувствовал чужого взгляда на затылке. Проход был пуст. Господа полицейские смотрели на Бастиана так, словно он мог вот-вот раствориться в воздухе.
– Что за проход? – спросил Бруни. – Куда ведет?
Бастиан усмехнулся. Пальцы ныли, готовясь бросить во тьму заклинание. Гроза и ее неукротимая мощь могли бы подпитать его.
– Давайте посмотрим, – сказал он и протянул правую руку к полицмейстеру. – Возьмемся за руки и пойдем.
Видимо, его лицо и голос оказались настолько убедительными, что господин Арно тотчас же взял Бастиана за руку. Все выстроились в цепочку, которую замыкал офицер Бруни, и Шанти спросил:
– А это как… больно будет?
Бастиан не стал отвечать. Он выбросил свободную руку в сторону саркофага, и на мгновение у него потемнело в глазах, когда личное заклинание открыло проход.
Потом что-то тяжелое и горячее ударило его в затылок, и Бастиан рухнул во мрак, пахнущий дымом и кровью.
Он опомнился спустя несколько мгновений, когда голос офицера Бруни произнес над его головой:
– Да вашу же маму за ногу…
Бастиан поднялся – ощупью, перед глазами плавали цветные пятна. Куда бы их ни вынес проход, грозы здесь не было. По лицу скользнуло легкое дуновение ветерка, принесло запах цветов и морской воды и далекие голоса. Бастиан провел пальцами по глазам и увидел, что вся их компания стоит в пустой комнате явно заброшенного дома.
– Вынесло! – выдохнул господин Арно, который протер глаза, осмотрелся, и на его лице расплылась торжествующая улыбка.
– Живыми вынесло, – со вздохом облегчения выдохнул Шанти и с искренней радостью произнес: – Господи, благодарность Тебе и слава!
Когда-то здесь была гостевая комната, и ее хозяин был джентльменом. Остатки обстановки – каминный экран с запыленным рисунком дракона, диван с вытертой шелковой обивкой, напольная ваза, маленький шкаф с обколотой инкрустацией на створках – говорили о том, что хозяин дома был богат.
– Пол чистый, – заметил Бастиан. – Вымытый.
Полицмейстер кивнул и, подойдя к двери, выглянул в коридор.
– Тут тоже чисто! – сказал он. – Заброшено, но чисто.
Следующий час ушел на осмотр дома, который, если судить по виду из окон, стоял в довольно-таки запущенном и разросшемся саду. Дорожки заросли травой, кусты сирени и жасмина вольно раскинули ветви. Окна на первом этаже, входная дверь и черный ход были заколочены, но они уже поняли, что таинственный обитатель этого места заходит сюда не через двери. Первый этаж был запущен – пол покрывал слой пыли, в грязных напольных вазах сиротливо торчали засохшие стебли цветов, а чехлы, покрывавшие мебель, потемнели от пыли.
Зато на втором этаже было чисто. Открыв дверь в одну из комнат, Бастиан увидел личный кабинет джентльмена, нелепый и странный в заброшенном доме. На мебели здесь не было ни пылинки. На стенах вместо ламп висели световые артефакты, которые давали такой огонь, какой не видно с улицы. В шкафу Бастиан увидел одежду, и эти сюртуки, белоснежные рубашки и брюки были явно сшиты на заказ, а не куплены в магазине. Кровать была застелена идеально свежим бельем, а на прикроватном столике расположился флакон дорогих духов и коробочка сигар.
– Сюда! – услышал Бастиан возглас офицера Бруни. – Сюда, скорее!
Он выбежал в коридор и бросился в соседнюю комнату – там уже стояли господин Арно и офицеры, и вид у них был растерянный и потрясенный. Всю обстановку комнаты составляла кровать, застеленная шелковым одеялом. На полу рядом Бастиан увидел небрежно замытые следы крови.
– Его логово, – произнес полицмейстер. – Дьявольщина, это его  логово…
– Здесь он их и убивает… – пробормотал Шанти.
Бастиан сунул руку в карман и вынул Следовик. Артефакт надо было поставить на подзарядку, но он еще мог что-то показать.
– Сейчас посмотрим, – сказал Бастиан и сжал серебряную пластинку в ладони.
Сначала ничего не происходило. Потом он ощутил легкий укус тока в руку, и перед ними проплыли два призрака: уже знакомый темноволосый убийца девушек и Адайн Сили, стоявшая перед ним на коленях. Призраки развеялись почти сразу, но этого было достаточно, чтобы господин Арно глухо проговорил:
– Да. Нашли.
Какое-то время все молчали. Бастиан думал о том, что логово убийцы девушек удалось найти исключительно по воле случая, который заставил ювелира Моше оторвать именно тот листок в журнале. Ему показалось, что метательный нож отца едва уловимо шевельнулся в кармане.
– И ведь я просто решил узнать о деле, которое вел мой отец… – вздохнул Бастиан и выглянул в окно.
Сад был непроглядно густ и темен, здесь давно не было того, кто захотел бы позаботиться об этих деревьях.
– Нам очень повезло, – заметил господин Арно, встав рядом с Бастианом. – Исключительно повезло. Осталось только разобраться, куда это нас занесло.
– Юг, – хмуро подал голос Бруни, который выглянул в соседнее окно. – Вон баранийская груша, такие только на юге растут. Я в журнале видел.
– Юг… – задумчиво повторил Бастиан. – Мы могли бы перерыть весь Инеген и окрестности, но так и не поймали бы его.
Шанти, который сидел на корточках, рассматривая затертое пятно крови на полу, добавил:
– Зря только мы все экипажи обыскивали.
Спустя несколько минут все переместились на первый этаж, где Бруни смог наконец-то проявить молодецкую силу, открыл окно и выломал доски, которые его заколачивали. Спрыгнув в траву, Бастиан вспомнил, что не сказал Аделин, когда вернется в поместье, и подумал, что она будет волноваться.
«Будет ли?» – ухмыльнулся внутренний голос. Бастиан мысленно кивнул и ответил: «Будет. Она не любит меня, но мы успели подружиться. А о друзьях, как правило, волнуются».
Заросшая дорожка, по которой давно уже никто не ходил, привела их к ограде, укутанной плющом. Полицмейстер оценил обстановку и спросил:
– Бруни, ты фонарь-то не потерял?
– Никак нет! – с готовностью откликнулся Бруни и протянул фонарь начальнику. – Казенное же имущество!
– Вот и славно, – сказал господин Арно и перевел рычажок на корпусе фонаря в новое положение.
Вспышка света была такой, что все зажмурились. У Бастиана зашумело в ушах, перед глазами поплыли разноцветные пятна. Когда он снова смог нормально видеть, то понял, что вспышка испепелила добрую часть плюща, очистив ограду и открыв улицу.
Потом он увидел старушку с мешком на ручной тележке. Испуганная леди смотрела на них и нервно стучала пальцами по виску – вид у нее был настолько ошарашенный, словно уже наступили последние дни.
– Эй, матушка! – окликнул ее полицмейстер. – Какой это город?
Рот старушки раскрылся еще шире, а пальцы застучали еще быстрее. Господин Арно покачал головой и вынул из кармана полицейский жетон.
– Полиция Инегена, Западные пустоши! – сурово сообщил он, продемонстрировав старушке значок. – Какой это город, матушка?
«Послал же Господь таких пугливых дураков», – так и говорил его вид.
– Кернаполис, батюшка! – Вид жетона приободрил и успокоил старушку, она даже заулыбалась. – Южный хвост! А вы-то как сюда попали?
Южный хвост, полуостров, который свисал с брюха материка, словно маленький хвостик. Другой конец страны. Полиция Инегена могла бы искать убийцу девушек еще много лет и ничего бы не нашла.
Бастиану стало очень легко и как-то очень пусто, словно он был бумажным фонариком, из которого вылетел воздух.
– Зовите сюда полицию, – произнес господин Арно. – Это место преступления.

– Да вот, полиция туда пошла, но что-то не возвращались. Засели надолго.
Гроза прошла, оставив после себя сырую прохладу. Вечер был серым и унылым, ветер так и старался забраться под одежду ледяными пальцами, и Аделин в очередной раз похвалила себя за то, что предусмотрительно надела плотный брючный костюм, в котором выбиралась в лес или поля за лекарственными травами.
Кусь недовольно переминался на плече: кладбище ему не нравилось. Сыч ворчал, гукал и то и дело пушил перья, становясь комком гнева и ненависти. «Пойдем отсюда уже! Пойдем!» Аделин казалось, что она слышит его сердитые маленькие мысли.
Кладбищенский сторож выглядел обиженным и недовольным. От него во все стороны так и летели белые искры негодования: Аделин чувствовала их.
– Хорошо, – спокойно сказала она, приготовившись к тому, что сторож решит ей помешать. – Я тоже загляну.
Но сторож лишь махнул рукой и пошел по раскисшей от дождя дорожке в сторону центра кладбища.
– Всем сегодня подавай Моро, – проворчал он. – Как медом намазано.
Кусь проводил его мрачным взглядом, словно переживал, что не может сожрать сторожа прямо сейчас, сырым.
Двери склепа были открыты, и Аделин, как ни вслушивалась в свои ощущения, не могла уловить ничего особенного. Да, склеп, последний приют человека, который однажды совершил ошибку и расплатился за нее. Его давно нет. Остался лишь мрамор, пыль, лепестки облетающего шиповника и никакой магии.
Эдвин Моро был слишком далеко отсюда.
Угнетала лишь тишина. Ни шагов, ни разговоров – Бастиан и все полицейские куда-то исчезли. Тишина будила невнятную тревогу: Аделин понимала, что Бастиан достаточно опытен, чтобы не пострадать, но с каждым новым шагом по дорожке ей все больше становилось не по себе.
Кусь недовольно заугукал и перепорхнул с плеча хозяйки на ветку шиповника. Аделин поднялась по ступеням, заглянула в склеп и убедилась, что он пуст. На полу было натоптано, ветерок, проникая внутрь, осторожно поднимал хлопья пыли. Никого. Аделин вошла в склеп, медленно обошла саркофаг, чувствуя, как по голове бежит холодок какого-то неприятного предчувствия. Бастиан, господин Арно, офицеры Бруни и Шанти были здесь и куда-то пропали.
Живы ли они?
Аделин вслушалась в тишину и поняла, что не улавливает тех нитей, тонких следов, которые оставляли люди, – Аделин чувствовала их всегда. Все, кто вошел в этот склеп, ушли так далеко, что не оставили ни малейшего отпечатка. Аделин хотелось надеяться, что они лишь ушли, что они живы, что все хорошо.
«Я волнуюсь за Бастиана, – призналась она. – Я боюсь, что с ним случится что-то плохое».
В ту же минуту Аделин почувствовала какое-то движение за спиной.
Когда-то отец не хотел, чтобы она занималась магией. «Меньше знаешь, крепче спишь, – говорил он, – и у полиции с инквизицией не будет лишних вопросов». Но Аделин все равно читала заклинания, потихоньку отрабатывала их и однажды купила в букинистическом магазине истертую брошюру «Кодекс боевой ведьмы».
Конечно, автор брошюры понятия не имел о том, как именно ведьмы справляются со своим волшебством, оперируя лишь слухами, сплетнями и страшными сказками, но в юности Аделин еще не подозревала, что книги могут быть написаны полными профанами. Она отработала все движения в саду: как уходить от направленного заклинания, как отстраниться от броска соперника, как вырваться из захвата, и теперь тело сработало само.
Аделин метнулась за саркофаг, почувствовав, как волна жара почти ударила ее по спине и со злобным шипением рассыпалась по мрамору. Аделин хлопнула ладонью о бедро, пытаясь оживить знакомые течения волшебства в теле, и разочарованно вздохнула. Ничего не вышло, спасибо Курту Гейнсборо. Она не могла колдовать. Магия, которая вернулась было к ней в день свадьбы, уснула снова.
– Привет, – услышала она мягкий мужской голос. – Привет, А-де-лин!
Он произнес ее имя вразбивку, словно пробовал на вкус каждый слог. Аделин вынырнула из-за саркофага, бросила взгляд в сторону говорившего и скользнула обратно, закусив губу, чтобы не заорать.
В склепе было светло, и она отчетливо разглядела то, что сейчас занимало весь его левый угол. Сгусток клубящейся тьмы, в котором бурлили щелкающие жвалы, ядовитые когти, суставчатые лапы, поросшие серой колючей шерстью, – и в самом центре белело знакомое лицо.
«Морок, – подумала Аделин, стараясь обуздать свой страх. – Он пытается запугать меня, только и всего. Подавить волю, парализовать разум».
– Привет, непослушная ведьмочка, – рассмеялся убийца девушек, и Аделин услышала шаги: он неторопливо двигался в сторону ее укрытия. – Выходи, не заставляй меня обижать тебя.
Сквозь страх пробилось желание сопротивляться – Аделин поднялась из-за саркофага, и увидела, что жуткая тьма развеялась. Человек, который подошел к последнему убежищу Лесного принца, был самым обычным – молодой холеный джентльмен в дорогой одежде, сшитой на заказ, а не чудовище. И Аделин понимала, что сейчас он страшнее любого порождения мрака.
Она испугалась так, что заледенели ноги, а пол поплыл куда-то в сторону, вынудив Аделин опереться на саркофаг, чтобы не упасть. Убийца девушек приблизился к ней – темные волосы с легкой волной, светлая гладкая кожа, прозрачные синие глаза показались Аделин маской, и существо, которое носило эту личину, сейчас трепетало в нетерпении.
Оно хотело сорвать маску и стать самим собой.
– Пойдем? – улыбнулся убийца девушек, протянул руку, и Аделин вдруг увидела, что выходит из-за саркофага и послушно идет к мужчине. Ее зачаровали, и она не может сопротивляться этим жестоким чарам – чувство беспомощности было настолько обжигающим и горьким, что Аделин не сдержала слез.
– Ну, ну. – Убийца девушек мягко провел пальцами по ее лицу, стирая слезы. Эта ласковая вкрадчивая забота пугала чуть ли не больше той тьмы, которую Аделин увидела в углу. – Не надо так переживать.
Прикосновение чужих губ к губам было осторожным, словно убийца девушек вступал на незнакомую тропу и боялся спугнуть добычу – и в то же время властным, подавляющим и жестоким. Сильные руки легли на бедра, и Аделин содрогнулась от накатившего отвращения и ненависти. Озноб окутал тело так, словно убийца девушек бросил ее из лета в самое сердце зимы.
Если бы она могла колдовать! Если бы она только могла!
– Пойдем в гости, – негромко рассмеялся убийца девушек, наконец-то оторвавшись от губ Аделин. – Я тебя согрею.
А потом за ее спиной раскрылась ледяная тьма – и последним, что вспомнила Аделин перед тем, как рухнуть в нее в чужих объятиях, было имя – Бастиан.
Где-то далеко истошно закричал Кусь, и все упало во мрак.

– Дьявольщина какая, Господи…
Полицмейстер Кернаполиса, господин Гвидо Барчетти, провел платком по лбу и сокрушенно покачал головой. Смуглый улыбчивый здоровяк ростом выше офицера Бруни и толще ювелира Моше, он жил с привычными проблемами стражей порядка в приморском городке: зимой тишина, а летом, в курортный сезон – кражи у туристов и гастролеры с материка, которые приезжали на море ловить рыбку в чужих карманах.
В список этих проблем никогда не входил серийный убийца и коллеги с другого конца страны, которые в буквальном смысле свалились ему на голову.
Бастиан вполне понимал его чувства. Будешь тут ошеломлен, когда окажется, что у тебя под носом жил и орудовал серийный убийца.
Стоило отдать Барчетти должное, он сориентировался сразу – в заброшенный дом сбежалась вся полиция и двое артефакторов, один штатный, второй из отдыхающих. Когда тощий старичок-артефактор вынул из шкатулки свеженький Следовик, показавший в красках все убийства девушек, которые происходили в комнате, то полицмейстера Кернаполиса отчетливо повело на сторону.
– И это все ваши? – уточнил он. Мягкий южный выговор в его голосе напоминал о виноградниках с ягодами, присыпанными белой пылью, чернокудрых девушках, ароматных лепешках с мясом прямо из печи. Господин Арно кивнул.
– Наши.
Барчетти сокрушенно покачал головой и признался:
– Впервые в жизни вижу такое лиходейство. Нет, убитые у нас тоже бывают, но чтобы вот так, надругаться, перерезать горло. И ведь благородные девицы, не шваль какая… У нас-то по-простому все. За кошелек или за неверность. Нож в бок, да и в море.
Бастиану вдруг подумалось, что у убийцы девушек, возможно, есть прикрытие со стороны полиции или городской управы. Дом был заброшен, стоял на окраинной улочке, но не настолько глухой, чтобы им вообще не интересовались. Со всех сторон люди. Не может быть, чтобы никто ничего не замечал в течение шести месяцев. А ведь убийца девушек жил здесь. Ел, спал, делал уборку, приводил себя в порядок.
И никто ни разу не заинтересовался домом? У особняка, кстати, интересная архитектура – резные балкончики, статуи на крыше; неужели никому никогда не хотелось посмотреть на них поближе? Ни один горький пьяница не залез в дом в поисках крыши над головой?
– Кому принадлежит дом? – осведомился Бастиан.
– Княгине Летиции Кьянто, – с готовностью ответил Барчетти. – Но она уже десять лет живет в Лекии. – Он замялся и добавил: – Она зарегистрированная ведьма. Очень могущественная и дерзкая. Мы тут все вздохнули с облегчением, когда она переехала.
Вот, значит, почему сюда не лазают. Впрочем, Бастиан сразу же отмел эту мысль. Дома с привидениями – а каким еще может быть дом ведьмы? – привлекают намного больше любопытных, чем может показаться. Люди любят пощекотать себе нервы.
– Надо осмотреть сад по периметру, – сказал Бастиан. – Либо он такой матерый маг, что отводит глаза всему городу и туристам, либо в саду есть мощные артефакты защиты.
Оба артефактора переглянулись и в один голос ответили:
– Мы бы почувствовали.
Тот, которого выдернули из приморского ресторанчика, выглядел так, словно его ударили по голове чем-то очень тяжелым. Вот так сидишь у берега моря, ешь королевских креветок в остром кляре, а через минуту тебя уже тащат на место преступления, и отказаться ты не имеешь права…
Бастиан понимающе кивнул и пошел на первый этаж – там местная полиция уже открыла двери в дом.
Дурное предчувствие в нем нарастало и крепло.
Что сделает убийца девушек, когда поймет, что у него отняли его логово? Со всей одеждой, ларцами и ларчиками с артефактами, библиотекой литературы по магии и небольшой, но прекрасно оснащенной лабораторией? Будет ли он мстить или заляжет на дно, выжидая, когда все успокоится, чтобы вернуться – через год, два, три, когда все о нем забудут?
Бастиану было не по себе. Он нашел убежище серийного убийцы, но почему-то понимал, что потерял намного больше. Надо бы пойти на почту, отправить Аделин телеграмму, чтобы не волновалась.
«Она не будет обо мне волноваться, – с неожиданной мрачностью подумал Бастиан, глядя, как артефакторы и полицейские, вооруженные лозами для поиска артефактов, расходятся по саду. – Я всего лишь ее вынужденный муж, не больше».
– Сюда! – из окна второго этажа вдруг донесся истошный вопль Барчетти. – Господин Беренгет, здесь женщина!
Бастиан бросился в дом так, словно за ним гналась королевская армия. Женщина? Еще одна жертва убийцы, которую он прятал в доме и которую они не нашли? Взбегая по лестнице, Бастиан вдруг с ужасом подумал, что знает, какая это женщина.
От этого понимания его окатило холодом, и холод стал еще глубже и безжалостнее, когда Бастиан вбежал в спальню убийцы девушек.
Барчетти замер с табельным в руке. Возможно, когда-то он пускал оружие в ход, но ему уже давно не приходилось ни в кого стрелять: Бастиан прочел это во всей фигуре полицмейстера. На лестнице затопали – офицер Бруни вбежал в комнату и замер, словно ударился о невидимое стекло.
Аделин смотрела на Бастиана с ужасом и надеждой. Убийца девушек обнимал ее сзади, неторопливо поглаживая указательным пальцем по шее. На кончике пальца синел огонек: легкий взмах – и Аделин присоединится к остальным убитым.
Бастиан смотрел на них и повторял: мне это снится, мне все это снится. Этого не могло быть на самом деле. Убийца девушек – живой, настоящий, не призрак от артефакта – смотрел спокойно и холодно: Бастиан чувствовал его взгляд, как орудующий нож, который оставил шрамы на его лице.
– Вывалились вон там, – Барчетти мотнул головой в сторону окна, не сводя глаз с убийцы девушек. Бастиан невольно обрадовался тому, что пистолет в его руке не дрожал. – Приказал звать вас.
Кажется, Аделин не дышала. Над ее головой плыли мелкие сиреневые искры – зачарованная, безвольная, она не могла сопротивляться: просто стояла в объятиях убийцы девушек и не сводила взгляда с Бастиана. В ее глазах за вязкой покорностью плескалась невыносимая боль.
– Ну вот, я здесь, – медленно проговорил Бастиан. – Отпусти ее.
Убийца девушек усмехнулся. Ему все это нравилось – сейчас он получал настолько чистое, беспримесное удовольствие, что у Бастиана заныли пальцы от ненависти.
– Нет. – По губам убийцы девушек скользнула улыбка, в ярких синих глазах проплыл туман наслаждения. – Так будет неинтересно, Бастиан-уродец.
Сейчас, глядя на него, Бастиан понимал, что никогда не сталкивался с магом такой силы. Да что там – он только читал о таких в учебниках. Он видел, как за тонкой человеческой оболочкой трепещет пламя, готовое вырваться и играючи уничтожить половину материка. Он видел неукротимую силу и безумие.
– Хорошо, – кивнул Бастиан. – А как будет интересно?
Ему хотелось выть от собственного бессилия. Никто ничего не сделает, пока в руках убийцы девушек находится заложница. Никто не будет стрелять, никто не запустит артефакта.
– Ты должен видеть, – мягко проговорил убийца девушек. Скользнул подушечкой большого пальца по губам Аделин, вернул руку на шею. Бастиан вспомнил все, что им показал артефакт, и у него загудела голова от ненависти. – Ты должен видеть свою вину, Бастиан-уродец. И эта ведьма тоже. И все шлюшки.
Бастиану казалось, что время потекло медленно-медленно, сделалось вязким сиропом, в котором тонут мушки. Вот Аделин падает в сиреневую мглу, вот за ней летит Бастиан, вот Бруни и Барчетти, и все они застывают в сиропе, и все на этом заканчивается…
– В чем моя вина? – спросил Бастиан, не сводя глаз с Аделин.
– В том, что ты хранишь возле сердца, – с улыбкой ответил убийца девушек. На его левом запястье Бастиан увидел татуировку: четки со Святым кругом. Мало того что безумец, так еще и верующий.
Пришла ярость, давящая и тяжелая. Ударить боевым заклинанием – Молот Господень вполне подойдет, выбить мозги этой твари, испепелить его на месте, чтобы и от него, и от этих мерзких загадок осталась лишь грязная куча. Аделин? Он ведь может ударить так, чтобы ее не задело?
«Не могу, – подумал Бастиан. – Он в любом случае успеет перерезать ей горло».
– Отпусти ее, – с искренней болью произнес он. – Отпусти ее, возьми меня. Я ведь тоже тебе нужен, правда?
Взгляд убийцы девушек стал темным, непроницаемым – осенней водой, в глубине которой проплывали русалки: жестокие, злобные, разъяренные. Он вновь улыбнулся, и Бастиану подумалось, что человек, который держит Аделин в объятиях, давно мертв. Умер, сгнил, рассыпался прахом – и не понял этого.
– В чем твоя вина, Бастиан-уродец? – почти пропел убийца девушек. – В чем ее вина?
Сияние на его руке стало ярче, наливаясь кровью, чары, которые окутывали Аделин, рассеялись. Убийца девушек растворился в воздухе: только что был здесь – и уже нет.
Медленно-медленно, как сломанная кукла, Аделин упала у окна, беспомощно зажимая перерезанное горло. Капли крови пробивались сквозь ее пальцы, рассыпались болотными ягодами.
– В чем твоя вина? – рассмеялся призрачный голос. – В чем, Бастиан-уродец?

Глава 8
Море

– Врача!
Теперь, когда черные мучительные чары спали, у Аделин не осталось ничего, кроме ужаса, который скрутил ее внутренности ледяными руками. Комната качалась и плыла, потолок то взмывал высоко-высоко, то почти падал на нее, шея пульсировала и горела, и от пальцев Бастиана, которые зажимали разрез, плыли волны холода.
На мгновение все рухнуло в серый сумрак – Аделин даже испугаться не успела. Почти сразу же ее тряхнуло, она почувствовала прикосновения, много прикосновений, а затем пол, на котором она лежала, исчез. Должно быть, ее подняли и куда-то понесли. Должно быть, ее пытались спасти.
«Не убирай руки, Бастиан, – подумала Аделин, понимая, что это конец. Убийца девушек перерезал ей горло, оставив лишь загадки во мраке. Пальцы Бастиана, которые зажимали ее рану, были тем единственным, что удерживало ее в жизни. – Не убирай руки, пожалуйста».
Она вдруг увидела лес – поздняя осень с облетевшей листвой, бесконечно ясная даль, небо, которое забыло о солнце. Озеро еще не сковало льдом, и вода в нем была темной, студеной: Аделин заглянула и увидела плывущую человеческую тень. Смутно знакомая женщина смотрела на нее слепыми белыми глазами, и Аделин чувствовала этот взгляд, как ожог.
Где она могла ее видеть? Где они встречались?
– Врача! – прокричал Бастиан где-то далеко.
– Здесь! – откликнулся незнакомый голос с мягким приморским акцентом.
Аделин вытряхнуло в комнату, наполненную ярким южным солнцем. Она увидела, что лежит на кровати, Бастиан по-прежнему держит руки на ее шее, а возле стены толпится все полицейское управление Инегена и какие-то незнакомые смуглые здоровяки, тоже в полицейской форме. Молодой мужчина в сером сюртуке склонился над Аделин, внимательно заглянул ей в глаза и со сдержанным восторгом сказал:
– Все, можете убирать руки. Как это вообще пришло вам в голову?
Холод пальцев Бастиана отплыл в сторону, и шея снова стала гореть, словно под толщей льда вспыхнуло пламя. Притихшая было боль ожила, страх сжал сердце.
– Бросил направленное заклинание, – ответил Бастиан, и Аделин поняла, что его буквально трясет от волнения. – Спаял края раны, этого хватило, чтобы продержаться до врача.
«Спаял края раны», – повторила про себя Аделин, вдруг почувствовала что-то влажное на лице и поняла, что плачет. Господи, Бастиан… Он спас ее, снова спас.
– Вы ее спасли, – подтвердил врач, и Аделин услышала звон инструментов. – Сможете теперь погрузить ее в сон?
На лоб Аделин легла рука – уже не ледяная, а полная живого тепла. Бастиан склонился над кроватью, и слезы потекли еще сильнее. Аделин смотрела на него и не могла отвести глаз. Ей хотелось смотреть и смотреть, и пусть его лицо было бы последним, что бы она увидела.
Большего и не нужно.
– Бастиан… – хотела было сказать она, но не смогла. Горло, язык, лицо наливались огнем.
– Тихо, тихо, – мягко проговорил Бастиан, и его глаза тоже сделались влажными. – Все уже хорошо, Аделин. Спи.
Когда Аделин проснулась, был уже вечер – южный, наполненный всеми оттенками золотого, синего и сиреневого. В открытое окно летел шум моря, откуда-то издалека доносилась легкая танцевальная мелодия, и Аделин подумала, что сон продолжается. Вот кружатся пары на открытой площадке, вот играет оркестр, вот в маленьком кафе накрывают ужин, несут подносы с креветками и доски с мясными пирогами, а вот Бастиан смотрит на нее со страхом и любовью…
Нет, это был не сон. Бастиан действительно сидел на краю кровати, машинально крутил в пальцах чехол с метательным ножом и смотрел куда-то в сторону, но было видно, что сейчас он далеко от этой комнаты. Аделин шевельнулась, и он тотчас же обернулся и встревоженно произнес:
– Тихо, Аделин, тихо. Лежи, тебе надо отдыхать.
– Я… – хрипло прошептала Аделин и поняла, что ей надо все объяснить, но она и представления не имеет, как это сделать. – Бастиан, я не знаю… как пошла туда… в склеп Моро…
Горло словно стиснуло огненной петлей, голос оборвался. Бастиан понимающе кивнул. Приподнялся, взял с прикроватного столика серебряный стакан с трубочкой и поднес к губам Аделин. Вода была ледяной и свежей, она прояснила разум и разогнала тени, и на мгновение Аделин сделалось невыносимо стыдно.
Зачем она потащилась на это кладбище? Что хотела там найти? Почему это вообще могло прийти ей в голову? Бастиан же сказал ей, что склеп пуст, и она собиралась заниматься другими делами.
– Это он тебя туда привел, – ответил Бастиан, вернув стакан на столик. – Я нашел остаточное магическое воздействие. Ты ни в чем не виновата, Аделин. Он понял, что мы обнаружили его логово, и решил нанести удар.
Аделин прекрасно понимала, что ей очень повезло. Бастиан среагировал моментально, зажимая ей горло заклинанием, а мог бы растеряться, замешкаться, и все бы кончилось. Именно этого и ждал убийца девушек. Как он, должно быть, разочарован! Смотрит сейчас в воду, видит свою несостоявшуюся жертву и трясет кулаками…
– Бастиан… – прошептала Аделин, не зная, что сказать. Все слова вдруг сделались сухими листьями, которые уносил ветер. Все слова стали ненужными и неправильными.
– Ничего не говори, – негромко откликнулся Бастиан, ободряюще сжав ее руку. – Тебе надо отдохнуть.
В комнате вспыхнул мягкий золотой свет лампы. Аделин никогда не была на юге и подумать не могла, что сегодня вечером окажется на побережье. Может, ей это снится? И те деревья в саду, которые не растут в Западных пустошах, и шум моря, и его таинственный запах – соль, водоросли, старые сказки?
На мгновение ей стало страшно, что Бастиан уйдет и оставит ее здесь одну. Аделин привыкла быть спокойной и сильной, привыкла быть главой своего дома и человеком, который строит собственную жизнь так, как считает нужным. Но сейчас, в этой маленькой комнате – то ли гостиница, то ли палата в больнице – она вдруг стала маленькой, слабой и беззащитной. Устрицей, которую вынули из раковины.
– Не уходи, – прошептала она, и Бастиан улыбнулся, но в его глазах по-прежнему плескалась тревога и боль.
– Я здесь, – негромко ответил он. – Я никуда не уйду, Аделин. – Бастиан сделал крохотную паузу и добавил: – Я люблю тебя.
И мир, застывший где-то в отдалении, ожил – все наполнилось красками, звуками, запахами. В комнату хлынул шум моря, прилетели далекие голоса людей, и Аделин, чувствуя, как кровь приливает к лицу, сжала руку Бастиана и сказала те самые слова, которые единственные имели смысл:
– Я тоже тебя люблю, Бастиан.
И это было настолько правильно, что ей захотелось плакать. И Аделин пожалела лишь о том, что не сказала этого раньше – в тот день, когда он забрал ее с костра.
Впрочем, тогда он наверняка решил бы, что в ней говорит благодарность, а не любовь.
Что, если он не поверит ей? Подумает, что она просто хочет быть милой и вежливой с тем, кто спас ее глупую маленькую жизнь во второй раз?
Бастиан поднес ее руку к губам, осторожно, едва уловимо поцеловал и по-прежнему тихо, словно боялся спугнуть то, что сейчас появилось между ними, сказал:
– Тогда я счастлив. А теперь спи.

Утром Аделин смотрела на себя и не могла поверить, что вчера ей перерезали горло. Зеркало в больничной уборной отражало молодую женщину с синяками под глазами и усталым видом, словно ночь была тяжелой и бессонной, но шея была чистой, Аделин даже шрама не увидела. Чистая гладкая кожа, результат совместного труда магии Бастиана и медицины. Ни за что не скажешь, что вчера убийца девушек полоснул по ее шее.
Почему Бастиан все-таки не хочет разгладить собственные шрамы? Они ведь тяготят его, пусть он и смирился с ними: Аделин ведь чувствовала эту тяжесть, пусть он и скрывал ее так надежно и крепко, что почти забывал о ней. Аделин видела, какими взглядами его одарили медсестры, которые заглянули в палату с утра. Если в Инегене к господину Беренгету уже успели привыкнуть, то тут он был чудовищем, и на него пришли посмотреть так же, как когда-то смотрели на улице Чудес.
Впрочем, какая разница? Аделин своими глазами увидела, кто именно был чудовищем. Молодой красавец, от которого невозможно оторвать взгляд.
Что ж, если Бог ошибается оболочкой, то человек может быть умнее.
Она тихонько вернулась в палату. Бастиан спал в кресле, и в лучах рассветного южного солнца его лицо было расслабленным и красивым. Аделин мягко погладила его по щеке, и Бастиан вздрогнул, открыл глаза и спросил:
– Что случилось? Тебе плохо?
В его голосе звенела искренняя тревога, словно в палате неожиданно оказался убийца девушек.
– Все в порядке, – негромко ответила Аделин. – Мне давно не было так хорошо. Спасибо тебе, Бастиан.
Он нахмурился, повел плечами, пытаясь устроить затекшее тело поудобнее, и ответил:
– Я не сделал ничего особенного. Меня не за что благодарить.
Аделин рассмеялась. Села на край кровати.
– Просто в очередной раз спас мне жизнь. И правда, ничего особенного.
Бастиан устало провел ладонями по лицу и сказал:
– Надо понять, что он имел в виду, когда говорил о вине. Мы все как-то перед ним виноваты. Убитые девушки, ты, я…
Аделин только руками развела.
– Понимаю, что как-то могла перед ним провиниться, – усмехнулась она. – Я ведьма, а ведьмы заранее во всем виноваты, сам знаешь. Но ты-то здесь при чем? Ты приехал в Инеген совсем недавно.
Бастиан одарил ее очередным хмурым взглядом. Аделин невольно выругала себя: он ведь не считает ее виноватой, он спас ее от казни на костре, а она не может не упоминать о том, что ведьмы всегда крайние во всех проблемах.
– Здесь был только мой отец, – произнес Бастиан и вдруг хлопнул себя по груди и воскликнул: – То, что я ношу у сердца, ну точно же! Не думал, что он разглядит.
И он вынул из внутреннего кармана маленький метательный нож в кожаном чехле, тот самый, который так нервно крутил в пальцах вчера вечером. Аделин увидела золотые переплетенные буквы Д и Т – вензель владельца – и спросила:
– Это нож твоего отца?
Бастиан кивнул. Он смотрел на нож так, словно это была драгоценная святыня, и Аделин в очередной раз подумала о том, насколько сильно этот изувеченный мальчик, вытащенный у работорговцев с улицы Чудес, любил человека, который его спас.
Альвен Беренгет был для него богом. Не карающим и грозным, а любящим и добрым.
– А почему буквы другие?
– Он менял имя, – ответил Бастиан. – Там долгая история… в общем, когда его жена умерла от легочной жабы, он тоже не хотел жить. И священник посоветовал ему взять другое имя, новое. Это усиливает прежних небесных покровителей и дает новых. И он действительно смог выкарабкаться.
Аделин нахмурилась. Ей казалось, что разгадка близка – ходит рядом, дразнит, подмигивает: ты меня видишь? Ты видишь?
«Ты должен видеть», – сказал убийца девушек Бастиану. Что, если все это время он смотрел прямо в лицо правде, но не мог ее разглядеть и понять?
– Может, это как-то связано с делом Эдвина Моро? – предположила Аделин.
Бастиан пожал плечами.
– Я вчера думал об этом, – признался он. – Ну, потому что, если я виноват лишь тем, что я сын Бастиана Беренгета, то копать надо только в этом направлении.
– А если он мстит за смерть Моро? – спросила Аделин, и ей вдруг стало холодно, словно Лесной принц, который давным-давно выжег себе мозги, вдруг возник из небытия и посмотрел ей в лицо бельмами мертвых глаз. – Вдруг… я не знаю, вдруг твой отец что-то не так расследовал?
Бастиан усмехнулся и хотел было ответить, но в это время в палату вошел тот самый врач, который вчера примчался на вызов в дом убийцы девушек, и сказал:
– Доброе утро, миледи! Готовы к осмотру?
Аделин послушно встала с кровати, и врач со знанием дела принялся крутить ее голову и разминать шею, постоянно спрашивая, не больно ли ей. Аделин раз за разом отвечала, что не больно, и в конце концов врач уважительно произнес:
– Благодарите за это вашего супруга, миледи. Если бы не он, вас бы не спасли.
Аделин прекрасно это понимала.
Господин Арно с офицерами отправился в Инеген еще вчера. Город нельзя было оставлять без полиции, и артефакторы открыли для них проход в пространстве. Аделин представила, с каким лицом полез в этот проход офицер Шанти, который чуть ли не до дрожи боялся любого волшебства, хотя и старательно скрывал свой страх, и не сдержала улыбки. Когда врач сообщил, что с Аделин все в порядке и она может возвращаться домой, Бастиан предложил:
– Давай сходим к морю. Ты была на море когда-нибудь?
Аделин отрицательно качнула головой:
– Нет. Даже не думала, что однажды здесь окажусь.
Они покинули больницу и пошли по улице – налегке, свободные и умиротворенные, держащие друг друга за руки, и Аделин казалось, что она видит сон. Все здесь было совсем другим, не таким, как в Западных пустошах: и маленькие белостенные дома с рыжими черепичными крышами, и деревья, что свесили цветущие сиреневые ветви прямо над дорогой, и запахи, ленивые и теплые, и звуки.
– Я сплю, – сказала Аделин, когда они свернули с дороги и пошли по тропе туда, где шумело что-то большое и доброе. – Сплю и вижу сон…
Она не договорила: море вдруг заняло собой весь ее мир. Аделин замерла, с детской восторженностью сжав руку Бастиана: море смотрело на нее, как на любимого друга, море шумело и пело, в нем были все тайны мира, все созвездия и краски.
Аделин выпустила руку Бастиана и подошла к воде. Волна набежала, накрыла туфли, и Аделин отстраненно подумала, что запах соли и песок останутся в них, когда они вернутся в Инеген. Сейчас вся ее жизнь казалась такой маленькой и далекой, что Аделин забыла о ней – просто стояла и смотрела на бескрайнюю громаду воды всех оттенков синего, и взгляд летел далеко-далеко, и она летела с ним туда, к горизонту, где морская синь сливалась с небесной…
Аделин опомнилась только тогда, когда рука Бастиана сжала ее руку слишком сильно. На нее снова нахлынули запахи и звуки, мир обрел устойчивость и утратил волшебство, и Аделин увидела, что поднялась в воздух – Бастиан держал ее за руку, не давая улететь, и его лицо было растерянным и каким-то детским.
Это было как тогда, в парке, но сейчас Аделин взлетела намного выше без всяких артефактов.
– Боже мой… – выдохнула Аделин. Ноги снова уткнулись в мокрый песок, она упала бы, если бы Бастиан не поддержал. Она испуганно посмотрела на Бастиана и прошептала: – Я взлетела, да? Ты тоже это видел?
– Видел, – откликнулся Бастиан тоже шепотом. – Такое бывает у ведьм… очень-очень редко. Я читал.
Море шумело – Аделин почти разбирала тихие слова, которые были о ней. О том, что быть ведьмой – не так уж плохо. О том, что пора перестать бояться. О том, что когда ты любишь, то можно и взлететь. Море говорило с ней так, как могла бы говорить мать, которой Аделин не знала – с любовью и полным принятием.
– Это опасно? – спросила Аделин и тотчас же добавила: – Это наказуемо?
Бастиан рассмеялся и обнял ее – Аделин слышала, как его сердце бьется гулко и ровно, и на миг ей показалось, что оно стучит в ее груди, словно они стали одним человеком.
– Нет, – ответил Бастиан, поцеловав ее в висок. – Не наказуемо, и переставай уже бояться меня. Я понимаю, что это трудно. Но ты хотя бы попробуй.
Несколько минут они стояли в обнимку, не говоря ни слова, и Аделин чувствовала, как в ней пульсирует та сила, которую заблокировал удар Курта Гейнсборо. Море спасло ее и исцелило – теперь она снова стала собой. Она наконец-то ожила.
– Можно мы побудем здесь еще немного? – спросила Аделин, и Бастиан кивнул.
– Хоть весь день, если хочешь, – ответил он и добавил: – Что-то мне подсказывает, что наш знакомый еще вернется сюда. И мы его встретим.

– Похоже на свадебное путешествие, правда?
Они сидели в маленьком ресторанчике возле моря. Рис с креветками и мидиями источал просто непередаваемые ароматы, вино в бокалах было с легкой кислинкой под сладостью, что мягко окутывала рот, и Аделин казалось, что она снова готова взлететь.
Ей хотелось петь и смеяться. Она давно не была так счастлива – настолько давно, что успела забыть о самой возможности такого светлого счастья. Может быть, так хорошо ей было в детстве, когда она собирала в полях цветы с мачехой и госпожа Флер объясняла: это василек от слепоты, а это пчелиный хлеб от жара и опухолей…
– Почему бы и нет? – улыбнулся Бастиан и мягко сжал руку Аделин. – Я давно хотел поехать на море, но все никак не собирался.
– Он и подумать не мог, что устроит нам свадебное путешествие. – Аделин сделала глоток из бокала и с запоздалым сожалением подумала, что Уве сейчас места себе не находит. Конечно, господин Арно сообщил ему, где Аделин и что с ней все в порядке, но брат, конечно, переживает. И Кусь наверняка волнуется.
Она вздохнула и добавила:
– Жаль, что придется возвращаться.
Бастиан усмехнулся и сказал, глядя одновременно на Аделин и куда-то далеко, в свои воспоминания:
– Мой отец хотел переехать к морю. На Фалернские острова. И жить рядом с путями дельфинов и дорогами китов. Он так и говорил: хочу слушать тишину, которая наступает после шторма. Но так и не собрался…
Несколько минут они молчали, а потом Аделин призналась:
– Я никогда не видела кита.
Бастиан рассмеялся.
– Я тоже. Знаешь, когда мы поженились, я подумал, что останусь в Западных пустошах, когда все это закончится.
Аделин удивленно посмотрела на него. А ведь она и не думала о том, что с ними будет после того, как убийцу девушек поймают. Бастиан, конечно, вернется в столицу, это естественно. Он привык к столичной жизни, что ему делать в Западных пустошах? И Аделин придется либо поехать с ним, оставив Уве в Итмане, потому что вряд ли Бастиан захочет тащить с собой ее родню, либо они разведутся.
Легкость, которая наполняла ее, растаяла. Ей стало не по себе.
– А теперь? – спросила Аделин.
Бастиан снова улыбнулся и сжал ее руку.
– А теперь я в этом уверен. Знаешь, – он усмехнулся с тем видом, с каким говорят о тех мечтах, которые больше не нужны. Жизнь изменилась, и мечты и надежды стали новыми, – когда-то я хотел стать таким, как мой отец. Расследовать сложные дела, выходить живым из опасных приключений, охотиться на чудовищ.
Он провел пальцем по краю бокала и какое-то время молчал. В стороне шумело море, и Аделин почти различала его мягкую неспешную речь: все хорошо, все будет хорошо. В мире, где есть любовь и море, не может быть ничего плохого.
– А сейчас я хочу быть там, где ты, – произнес Бастиан. – Ну и конечно, охотиться на чудовищ и расследовать сложные дела, но так, чтобы ты была рядом. Чтобы я мог подойти и взять тебя за руку.
Аделин казалось, что в ее груди зреет золотой горячий шар – он пульсировал вместе с сердцем, и от него плыло ласковое тепло. Если это была не любовь, то что тогда можно назвать любовью?
– Я тебя люблю, Бастиан, – сказала Аделин. – И я так говорю не из благодарности за то, что ты два раза спасал мне жизнь.
Она вдруг поняла, что говорит страшные, ненужные, нелепые глупости. Но Бастиан лишь улыбнулся, поднес ее пальцы к губам и, осторожно поцеловав, ответил:
– Я тоже тебя люблю. И никакой убийца девушек больше к тебе не прикоснется, я не позволю.
Он вдруг осекся и задумчиво посмотрел куда-то в сторону ресторанной стойки – там официанты в белых фартуках расставляли тарелки по подносам, но Бастиан словно бы видел что-то, не имевшее отношения ни к ресторану, ни к морю.
– Что случилось? – спросила Аделин. Тревога начала точить ее.
– У него были дети, – уверенно произнес Бастиан. – У Лесного принца.
– Что ты имеешь в виду? – растерянно промолвила Аделин, не понимая, при чем тут Эдвин Моро.
– У него на саркофаге надпись, – ответил Бастиан. – «Покойся, милый друг, покойся в тишине, ты сердце взял мое, но два оставил мне». Господин Арно сказал, что у Моро не было детей. А я уверен, что были, и он по какой-то причине держал их в тайне. Ну что еще эти два сердца, как не дети?
Официант бесшумно скользнул мимо их столика, обновив бокалы, и Аделин решила, что сейчас это очень кстати.
– Почему ты вдруг об этом подумал? – спросила она.
Напряженное лицо Бастиана смягчилось.
– Просто решил, что нашим детям будет лучше на свежем воздухе, чем в столичной толчее, – признался он.
«Нашим детям», – повторила Аделин.
«Да, у вас будут дети, – откликнулось море. – Будут, обязательно будут».
– Все правильно, – сказал Бастиан и запустил обе руки в волосы, взлохмачивая свою всегда идеальную прическу. – Дети. Вчера мы видели одного из них.
Аделин ахнула, замерла с приоткрытым от удивления ртом.
– Ты хочешь сказать… что убийца девушек – сын Эдвина Моро?!
Бастиан смотрел на нее так, словно в эту минуту шел по тонкой нитке, натянутой над пропастью.
– Он говорил, что мы с тобой виноваты. Оба. Помнишь, как говорится в Священном Писании? «Дети разделят вину и грехи отцов и омоются кровью за дела чужие», – процитировал Бастиан, и Аделин ощутила прикосновение ледяного ветра к спине. Значит, в прошлом ее отца была грязная тайна – это было похоже на падение в застоявшийся пруд, подернутый ряской. – А он горячо верует, если судить по татуировке. Набивать четки у себя на руке – это надо иметь особый склад ума.
– Твой отец расследовал дело Эдвина Моро, – проговорила Аделин, задумчиво рассматривая свои пальцы. – И возможно, пришел не к тем выводам, какие нужны убийце девушек.
Бастиан презрительно фыркнул, махнул рукой. Аделин посмотрела на море – в таком месте надо говорить о любви и других приятных вещах, а не обсуждать мотивы серийного убийцы.
– Хочешь сказать, что его убили? – предположил он. – И замаскировали все под самоубийство? Нет, такой человек, как Альвен Беренгет, обязательно докопался бы до правды. Если он решил, что Моро покончил с собой, то так и было.
– А мой отец? – пол уходил из-под ног, и Аделин боялась, что упадет со стула, утратив опору. – А отцы всех убитых девушек? Что они могли сделать Моро?
Бастиан пожал плечами.
– Не знаю, Аделин. Но убийца девушек считает, что они виноваты в его смерти. И кто второй ребенок? Он был на балу, ему надо было смотреть на всех нас, на нашу растерянность.
Аделин вспомнила, какими были люди в доме господина Шо – взволнованными, беспомощными, несчастными. И они старательно прятали свое волнение и беспомощность, чтобы никто не догадался, не почувствовал, что эти господа, основа Инегена, могут быть растерянными и слабыми.
– Надо поговорить с доктором Холле, – сказала Аделин. – Если кто-то и знает о детях Моро, то это он.

Переход через нору в пространстве на этот раз дался Бастиану намного сложнее – он опомнился от того, что стоял на коленях возле полицейского участка, и его рвало.
– Тихо, тихо, держу! – услышал он голос офицера Бруни. В ту же минуту сильные руки поставили Бастиана на ноги, и он ощутил прикосновение платка, который заботливо обтер его губы.
– Так часто бывает, – со знанием дела заметил господин Арно: зрение прояснилось, и Бастиан увидел, как полицмейстер торопливо выходит из участка с флаконом нюхательной соли в руках. – Ну-ка, вот!
Омерзительная вонь взбодрила и очистила разум, и Бастиан бросился к Аделин, которую стражи порядка поднимали с мостовой: девушка была в обмороке, но уже приходила в себя.
– Как вы? – спросил полицмейстер, поднеся флакон к носу Аделин. Девушка вздрогнула, чихнула и открыла глаза.
– Живы, здоровы, – ответил Бастиан. – Я знаю, кто убийца девушек.
Шанти и Бруни едва не выронили Аделин. Господин Арно как старший по званию быстрее всех совладал с удивлением и негромко спросил:
– И кто же?
– Один из детей Эдвина Моро, – ответил Бастиан. – Идемте, я все расскажу.
Он хотел, чтобы Аделин отправилась домой и отдохнула – хватит с нее опасных приключений, – однако она наотрез отказалась куда-то уезжать и пошла в участок вместе со всеми.
– Раз мне нужен врач, то мы с тобой поедем к доктору Холле, – заявила Аделин с таким видом, который давал понять, что с ней лучше не спорить. Бастиан лишь вздохнул, подумав, что ее упрямство не раздражает его, а в каком-то смысле радует.
Когда все вошли в кабинет господина Арно, то в открытое окно с сердитым гуканьем влетел растрепанный Кусь и, заняв законное место на плече Аделин, замурлыкал и принялся бодать хозяйку головой в щеку, словно пенял ей на то, что она куда-то пропала. Аделин рассмеялась, и в ее глазах сверкнули слезы, настолько сыч был трогательным. Господин Арно улыбнулся и сказал:
– Ну что, теперь все в сборе. Давайте поговорим.
– У Эдвина Моро были дети, – сказал Бастиан, устало откинувшись на спинку неудобного стула. – Это те два сердца, которые его жена упоминает в эпитафии. Та вина, о которой говорил мне убийца девушек, – грехи отцов, за которые должны ответить дети. Все родители убитых девушек как-то провинились перед Эдвином Моро, и теперь один из его сыновей мстит им.
Некоторое время стражи порядка размышляли над сказанным с самым оторопелым видом, а затем господин Арно ахнул и воскликнул:
– Он же сейчас может смотреть за нами!
Бастиан подумал, что после перехода через нору у него уже нет сил на то, чтобы бросить личное заклинание и изолировать кабинет полицмейстера. Да это, впрочем, было и не нужно.
– Пусть слушает, – равнодушно произнес Бастиан. – Пусть знает, что мы поняли, кто он такой, и найдем и его, и брата.
Офицер Бруни нахмурился и вдруг выдал:
– А Гален Дасти может быть его братом? Очень уж морда у него мерзкая, так бы и заехал по ней.
Полицмейстер хмыкнул.
– Ты на свою-то морду давно смотрел? – скептически осведомился он и, когда Бруни угрюмо опустил глаза, тотчас же добавил уже серьезнее: – Слушайте, а Бруни-то прав. Дасти как раз из приезжих. Свои все на виду, а этот… И чужак, и деньги есть. А месть дело такое, в первую очередь денег требует.
Бастиан вспомнил, как Дасти подошел к нему в его первый вечер в Инегене. Красивый, холодный, скрывающий горечь потери под маской светского спокойствия. Мог ли он быть сыном Эдвина Моро?
– Нужно идти в архивы, – сказал Бастиан и устало провел ладонями по щекам. – Поднимать дело Эдвина Моро и «Ауферна», найти все, что есть о финансовой пирамиде. Я сделаю запрос в столицу, мне пришлют бумаги отца. Как Моро связан с Геверинами, Сили, Геттами… да со всеми!
– Отцов семейств вызываем на допрос, – сухо произнес полицмейстер и, вынув из ящика стола стопку бланков, принялся писать. – Раз убийца девушек считает их виноватыми в смерти Моро, то будем копать дела давно минувших дней…
Офицеры дружно кивнули, и Шанти спросил, удивленно косясь на Бастиана:
– Вашбродь, а откуда же взялись эти дети, если его жена не рожала?
Господин Арно не сдержал ухмылки.
– Дети заводятся не от венчания, – сообщил Бастиан. – У него могла быть, допустим, любовница…
– Не могла, – подала голос Аделин. – Зачем тогда жене упоминать два сердца в эпитафии, если это дети любовницы?
– Логично, – кивнул полицмейстер, а Аделин добавила:
– Мы сейчас пойдем к доктору Холле. Он может знать правду… и расскажет мне, если я попрошу.
Господин Арно понимающе кивнул.
– Да, доктор Холле своеобразный старик, конечно… Но за вас, Аделин, он переживает всей душой, так что может и рассказать. Если ему, конечно, есть о чем рассказывать.
Аделин посмотрела на Бастиана так, словно ему следовало о чем-то догадаться и ее раздражала его недогадливость.
Спустя четверть часа они вышли на улицу – офицеры отправились разносить повестки о вызовах на допрос, господин Арно отправился в архив при библиотеке, а Бастиан и Аделин пошли в сторону больницы. День постепенно клонился к теплому спокойному вечеру, улицы заполнили гуляющие, и Бастиан подумал, как хорошо им с Аделин будет гулять просто так, когда все закончится.
Они пойдут по улице и зайдут в открытые ворота парка, а их дети наперегонки помчатся к каруселям, пытаясь оседлать разноцветных лошадок. Бастиан никогда не думал, что у него могут быть дети, а сейчас вдруг понял, что однажды будет смотреть так же, как отец смотрел на него: мягко, задумчиво, с любовью.
– О чем задумался? – спросила Аделин, и Бастиан вдруг почувствовал, что ей страшно, будто они оба встали у заброшенного колодца и смотрят вниз, туда, где виднеется черное зеркало воды, но в отражении нет их лиц.
– Да так, – улыбнулся он. – Ни о чем, пустяки. Просто знаешь…
Он не успел договорить – со стороны площади послышался визг, и Аделин сжала его руку. Посмотрев на нее, Бастиан какое-то время видел лишь глаза: распахнутые, потемневшие от ужаса.
– Волк! – услышал он истошный женский вопль. – Господи, волк!
Возле распахнутых дверей собора толпился народ, и кто-то из женщин уже успел упасть в обморок. Мужчины испуганно перешептывались, и Бастиан всей шкурой ощутил нарастающий ужас. Он пробился через толпу к дверям и увидел священника, который сокрушенно качал головой, глядя на одну из створок. В руках святой отец держал ложку – видно, обедал, – но было ясно, что он забыл о ней, и сейчас ему надо просто крутить что-то в пальцах, чтобы успокоиться.
Потом Бастиан увидел волка. Огромный, палевый, сильный – его пригвоздили к двери металлическим костылем с такой силой, что он пробил створку насквозь. Тяжелая голова безжизненно свесилась набок, язык вывалился из белозубой пасти. Бастиан обернулся, окидывая взглядом площадь, но не увидел ни бледного красивого лица убийцы девушек, ни Галена Дасти, которого офицер Бруни заподозрил в родстве с Моро. А ведь дети Лесного принца должны сейчас смотреть на испуганную толпу и оценивать произведенное впечатление…
«Только бы Аделин не увидела волка», – успел подумать Бастиан и услышал короткий вскрик.
Аделин упала на мостовую без сознания. Кто-то из женщин ахнул, кто-то уже нес Бастиану нюхательную соль, толпа зашумела, и Бастиану почудилось, будто рядом с ним вдруг возникло бушующее море.
Это был не Уве – убитые оборотни обретают свой человеческий облик, так что храм осквернили обычным волком, но Аделин не успела этого понять, когда постоянный страх за брата вдруг выплеснулся в мир. Бастиан обнял ее, похлопал по щекам и, когда она приоткрыла глаза, шепнул на ухо:
– Это не Уве. Он жив.
По щеке Аделин пробежала слеза, но невидящий взгляд прояснился, и она повторила шепотом:
– Жив…
Бастиан помог ей подняться, а тем временем и священник опомнился: выронил-таки свою ложку и глухим потерянным голосом произнес:
– Кто покрепче, помогите снять…
Из толпы вышел Сварливый Жиль в компании рыжеволосого здоровяка, поднявшись по ступеням храма, они стали прикидывать, как снять волка. Бастиан потянул Аделин в сторону – больше им тут было нечего делать, и он жалел, что Аделин вообще увидела все это.
– Нам передали привет, – сказал он, усадив Аделин за столик под полосатым зонтиком открытого кафе. Официант тотчас же принес стакан ледяной воды; Аделин сделала маленький глоток и прикрыла глаза.
– Скажи мне правду, Бастиан, – едва слышно попросила она, с отчаянной надежной глядя ему в лицо. – Это ведь не Уве? Это не он?
– Нет, – твердо произнес Бастиан. – Когда оборотня убивают, он становится человеком. Ты и сама знаешь. Уве жив.
Аделин уткнулась лицом в ладони и какое-то время сидела так. Ее плечи вздрагивали. Подлетевший Кусь сел на плечо Аделин и осторожно взял хозяйку клювом за ухо, но она, кажется, не заметила этого.
– Господи, как же я испугалась… – прошелестел призрачный, какой-то чужой голос. Бастиан погладил Аделин по плечу, и Кусь тотчас же распушился и принялся угукать и приплясывать, словно хотел напугать наглеца, который осмелился тянуть лапы к его хозяйке.
– Все хорошо, – произнес Бастиан, с отчаянием понимая, что нет ничего хорошего и не может быть, пока убийца девушек разгуливает на свободе. – Посиди здесь, я пойду взгляну на волка. Мало ли что…
Он тотчас же пожалел о сказанном, потому что Аделин снова посмотрела на него с таким ужасом, что Бастиана обдало холодом.
– Это ведь не Уве? – повторила она. – Это не он?
Бастиан покосился в сторону толпы и увидел доктора Холле, который смотрел на пока безнадежные попытки Сварливого Жиля вытянуть костыль и снять волка.
– Нет, Аделин, – твердо произнес Бастиан. – Это точно не он. Я сейчас позову к тебе доктора Холле. Попробуешь поговорить с ним?
Аделин кивнула, и среди взволнованных людей Бастиан вдруг заметил Дасти. Тот стоял с крайне спокойным видом, держал в руке какой-то журнал и выглядел так, словно смотрел какую-то скучную пьесу. Аделин заметила, на кого смотрит Бастиан, и ее взгляд изменился: в нем появилась очень холодная, рассудочная злость.
– Он хотел засунуть Уве в клетку, – негромко и очень язвительно сказала она. – А меня отправить на костер. Всегда говорил об этом.
Бастиан подумал, что должен как-то успокоить Аделин и что понятия не имеет, как сейчас это сделать. Он почувствовал, как кожа на шее покрывается мурашками – убийца девушек был совсем рядом, Бастиан ощущал его присутствие как сквозняк, который мажет по спине.
«Вот и хорошо, – подумал он. – Тебе не уйти».
– Я позову доктора Холле, Аделин, – мягко произнес он и пошел в сторону толпы.

Глава 9
История принца

– Всего лишь обморок, вы переволновались, – сказал доктор Холле, убирая в свой саквояж пузырек с нюхательной солью. Покосившись в сторону несчастного волка, которого с помощью Бастиана все-таки сумели снять, он добавил: – И неудивительно в общем-то.
Люди шумели, сокрушаясь об оскверненном храме. Женщины плакали. На священника страшно было смотреть, настолько растерянным и испуганным он выглядел. Сидя за столиком кафе и задумчиво водя пальцем по краю опустевшего стакана, Аделин видела, как Бастиан, нахмурившись, рассматривает штырь, которым пригвоздили волка. Да, убийца девушек передал им всем привет – такой, который пробирает до костей.
– Скажите, доктор Холле, – промолвила Аделин, – сколько детей было у Эдвина Моро?
Тут надо было действовать сразу, чтобы застать доктора Холле врасплох. Он устало вздохнул, снял очки и принялся нарочито старательно протирать их специальной тряпочкой.
– Откуда вы знаете? – ответил он вопросом на вопрос.
Аделин неопределенно пожала плечами.
– «Ты сердце взял мое, но два оставил мне», – процитировала она. – Так написано на его надгробии. Два сердца – двое детей, верно?
Доктор Холле вздохнул. Было видно, что он не хочет говорить об этом, что тайна, которую он хранил все эти годы, слишком темна и глубока. Аделин придвинулась поближе и сказала едва слышно:
– Один из его сыновей – убийца девушек. И этот волк тоже его работа.
Доктор Холле устало дотронулся до виска и негромко произнес:
– Даже так…
– Да, вот так, – нахмурилась Аделин. – Он убил Магду, Адайн, Тину, Анну, Жаклин, Веру… Он и меня хотел зарезать. Доктор Холле, вы все знаете, правда? Расскажите мне.
Доктор Холле наконец-то закончил протирать очки, надел их, и его вид сразу же сделался твердым и сосредоточенным, как и положено врачу.
– Что ж, Аделин… Шея болит?
Аделин машинально дотронулась до горла, где сейчас не было даже нитки шрама. Не болело – спасибо Бастиану и тому врачу, который зашивал рану.
– Нет, – ответила она.
Доктор Холле довольно кивнул.
– И слава богу, – и добавил без перехода: – Марьян выносила и родила совершенно здорового ребенка. Когда его вымыли, я осмотрел и сразу же сказал Эдвину, что мальчик – самый сильный маг, которого я когда-либо видел. От него так и веяло магией. Гораздо сильнее, чем от вас.
По спине снова мазнуло холодком, словно убийца девушек прошел совсем рядом и прикоснулся к Аделин: вот он я, а вот и ты. В чем твоя вина, дорогая? На мгновение летний день померк, став серым и пасмурным.
– У него была та сила… – начала было Аделин и осеклась.
Доктор Холле кивнул.
– Да, та сила, за которую убивают. Законопослушные граждане вызвали бы инквизицию, и мальчика уничтожили бы на месте. Он был слишком силен, Аделин, слишком. Это та сила, рядом с которой идет безумие, и его не удержать. Когда родились вы, Аделин, то было ясно, что вы пусть и сильны, как ведьма, но ваш разум вас удержит.
Аделин понимающе кивнула. Сварливый Жиль с помощником поднял волка и потащил куда-то в сторону. Бастиан пошел за ними, неся в руке металлический костыль. Он обернулся, нашел взглядом Аделин и махнул ей рукой – она помахала в ответ.
– Но так получилось, что мы трое не были законопослушными гражданами, – с горьким вздохом продолжал доктор Холле. – Поймите, Аделин, я врач. Я должен спасать людей, а не убивать их. Тем более убить ребенка… нет! Это противоречило моему долгу врача, моей жизни. Я выписал свидетельство о смерти ребенка во время родов, и на кладбище похоронили пустой гробик. Никто не стал ничего уточнять. К тому времени Эдвин Моро был тем, кому не задают лишних вопросов. А мальчик стал жить дальше – его, конечно, скрывали, он не выходил дальше своих комнат. Но он жил.
Аделин вдруг подумала, что в бывшем доме Лесного принца теперь размещается гимназия. Там, где сейчас классы с детьми, шумом и криками, запахом мела, когда-то жил маленький мальчик – ходил по сумрачным комнатам, ловил привидений, смотрел в окно на мир, который никогда ему не откроется. Одинокий, бледный, как цветок подлунника, он тонул в своей тоске по недостижимому, и именно эта тоска, а не магия, и выковала из него чудовище.
Возможно, там до сих пор бродит его тень. Сейчас гимназия закрыта, школьников распустили на летние каникулы, и сын Лесного принца вернулся домой. Где еще ему прятаться после того, как Бастиан нашел его конспиративную квартиру на юге?
– Как его звали? – спросила Аделин.
– Макс, – ответил доктор Холле. – Я часто навещал их, осматривал мальчика. Самый обычный ребенок, но магия так и била из него. У меня пломбы тряслись в зубах, когда я к нему подходил. Но знаете, это был очень милый, славный мальчик. Всегда забирался ко мне на колени и играл со слуховой трубкой. Иногда я приносил ему игрушки… Ему было три, когда Марьян уехала.
Аделин понимающе кивнула. Значит, Макс… Несмотря на то что он сделал, ей отчего-то стало жаль его. Сложись иначе, будь Аделин совсем немного другой – и это ей пришлось бы прятаться от мира в комнате, это она считалась бы мертвой и смотрела в окно, не имея права выйти и чувствуя оглушительный зов своей природы, который постепенно помрачил бы ее разум.
Несмотря на то что Макс Моро едва не убил ее, Аделин чувствовала, что между ними есть то далекое родство, которое соединяет каждую ведьму и каждого мага. На какое-то мгновение она увидела не жестокого безумца, который убивал ее подруг, а маленького мальчика в угрюмой комнате, который не мог из нее выйти.
Она понимала, почему доктор Холле хранил молчание. Его бы не погладили по головке за то, что он скрыл рождение могущественного мага. И, допустим, Альвен Беренгет и бровью не повел бы, отправив доктора за решетку лет на семь. Аделин вздохнула и сказала:
– Я никому не расскажу, можете быть уверены.
Доктор Холле благодарно кивнул и на миг сделался не лучшим врачом Инегена и окрестностей, а несчастным стариком, который нес слишком тяжелую ношу.
– Вы уверены, что убийца именно он? Сын Эдвина Моро? – негромко спросил доктор. Аделин кивнула.
– Да, уверены. А второй ребенок?
Народ постепенно стал расходиться от храма. Священник стоял рядом с бургомистром и Галеном Дасти, и Аделин видела, что он с трудом сдерживает слезы.
– Через два дня после похорон Моро я приехал к нему домой, – сказал доктор Холле. – С мальчиком все было в порядке. Он, кажется, даже не понял, что случилось с отцом. А Марьян… Марьян была беременна. Срок был маленький, когда она покинула Инеген, никто ни о чем не догадался. Вот вам и два сердца, Аделин.
Какое-то время они молчали, и потом Аделин смогла лишь повторить:
– Я никому не скажу.
– Жаль, что так вышло, – вздохнул доктор Холле. – Жаль, очень. Я вот сейчас даже задумался… А ведь если я тогда вызвал бы инквизицию и Макса убили, то все эти девушки были бы живы.
Глаза за стеклами очков влажно блеснули. Аделин всем сердцем хотела как-то утешить доктора, но слова не шли – она онемела и могла лишь сочувственно дотронуться до его руки.
– Нам не дано этого знать, доктор, – все-таки сумела сказать Аделин.
Доктор Холле кивнул.
– Должно быть, в этом и есть наше главное счастье.

Волка унесли в мусорную яму. Он был самым обыкновенным, и Бастиан, тщательно осмотрев его, не обнаружил никаких следов магии. Просто несчастное животное, которое убийца девушек поймал и выставил напоказ. Вытерев руки, Бастиан выбросил платок в урну и махнул офицеру Бруни, который смотрел на толпу, с аппетитом уплетая питу с начинкой.
– Срочно отправляйтесь в поместье Декар, – сказал Бастиан. – У меня есть подозрение, что наш приятель может там объявиться.
К чести офицера Бруни, он не стал задавать лишние вопросы – просто утрамбовал в рот остатки питы и махнул кучеру. Бастиан обернулся в сторону кафе, увидел, что Аделин по-прежнему говорит с доктором Холле, и быстрым шагом двинулся к ним.
– Отправил полицию в поместье, – сообщил он, присев за столик. – Уве тоже дитя, которое может ответить за грехи отца.
Лицо Аделин болезненно дрогнуло, она поднялась со стула и тотчас же села. Бастиан ободряюще сжал ее руку.
– Да, – кивнула Аделин и проговорила с такой интонацией, словно сейчас была очень далеко: – У Эдвина Моро было двое детей, один из них – очень сильный маг.
Бастиан перевел взгляд на доктора Холле – тот побледнел и выглядел подавленным.
– Я попросил бы вас… – начал было он.
Бастиан кивнул.
– Никто ни о чем не узнает, можете не волноваться. Я не внесу в дело этот разговор.
– Я поеду домой, – сказала Аделин и встала из-за столика. – Бастиан, вот еще что… Сейчас в бывшем доме Моро гимназия, и она закрыта на каникулы. Макс может скрываться там. Куда еще пойти, как не в родной дом?
Значит, Макс Моро. На мгновение Бастиан почувствовал острую радость. Если знаешь имя зла, то можешь победить – так всегда говорил отец. «Недолго тебе осталось», – подумал Бастиан с той яростью, которая всегда наполняла его перед столкновением, и сказал:
– Доктор, вы можете поехать с Аделин? На всякий случай.
Доктор Холле понимающе качнул головой. Бастиану показалось, что врач посмотрел на него с благодарностью.
Когда они расстались, Бастиан нашел в толпе господина Арно и офицера Шанти – они деловито обсуждали охоту на волков с каким-то джентльменом в белом костюме – и негромко сказал:
– Нам нужно в городскую гимназию.
Ему понравилось, что полицейские Инегена не задавали лишних вопросов – признав его главным, они шли за ним и делали все, что им скажут. Выбравшись из толпы зевак, которые и не собирались расходиться от собора, полицмейстер махнул рукой в сторону проулка и бросил на ходу:
– Срежем здесь. Кстати, зачем нам туда?
– Отучились уже, – попробовал пошутить Шанти.
Бастиан кивнул.
– Это ведь бывший дом Моро? Я думаю, что его сын сейчас может быть там.
Он бросил еще один взгляд через плечо. Гален Дасти стоял в компании какой-то дамы и ее дочери: обе леди смотрели на него, как на шоколадный торт. «Все правильно, – подумал Бастиан о Максе Моро. – Он лишает этих девушек чести и жизни. Поступает с ними так, как поступили с его отцом».
– Гимназия закрыта, – произнес полицмейстер, – но сторож там во флигеле. Слушайте, а ведь в самом деле! Эта гимназия – просто муравейник! Там полно каких-то комнат, закутков, уголков…
– Третий этаж вообще не используется, – добавил Шанти. Бастиан и господин Арно посмотрели на него одинаково удивленными взглядами, и офицер добавил: – Я туда весной ходил на родительское собрание у племянницы. Сестра прихворнула, я заменял ее. Заблудился там, еле нашел, где ее класс.
Они свернули сперва в один проулок, потом в другой и вышли на широкую улицу, усаженную пышными каштанами. Бастиан никогда не видел дома Эдвина Моро, но подумал, что это может быть только он: огромный, помпезный, с колоннами, балкончиками и статуями в большом саду, дом возвышался над улицей, как ледяная глыба.
Да, это был дворец. Где еще жить принцу, как не во дворце?
Бастиану показалось, что кто-то смотрит на них. Вот дрогнула тяжелая штора, вот за оконным стеклом мелькнуло бледное лицо. Он прищурился – нет, показалось. Дом Лесного принца был пуст. Смолкли детские голоса и смех, разъехались на каникулы учителя, и теперь по пустым темным коридорам ходили только воспоминания да, возможно, призрак Эдвина Моро.
Они вошли в открытые ворота и вскоре убедились, что гимназия надежно заперта на три висячих замка. Господин Арно дотронулся до одного из них и усмехнулся:
– Верите ли, с детства люблю эти замки на школах. Лето, каникулы, и никто не будет тебя пороть за невыученный урок.
– Вас часто пороли? – поинтересовался Бастиан.
Офицер Шанти побежал куда-то за угол – отправился искать сторожа. Полицмейстер усмехнулся.
– Бывало. Да у нас в школе всех пороли! Даже если не виноват – на всякий случай, вдруг что-то упустили. Знаете, как мы говорили: от субботней расправы уйду, так и воскресенье переживу.
– Так везде говорят, – улыбнулся Бастиан. В гимназии, где он учился, почти не «задавали субботок» – розги висели в каждом классе для вида. Отец всегда говорил, что человек должен понимать слова, причем с первого раза. Если к тебе идут с палкой, то ты уже скотина, и Бастиан был с ним согласен.
Пришел сторож – судя по цвету его лица и ядовитому амбре, окружавшему его фигуру, он прекрасно проводил время в компании бутыли с самогоном. Но сторож не стал высказывать неудовольствия полицмейстеру и загремел замками.
– Что ж там такое, ваша милость? – полюбопытствовал он.
– Это я у тебя хочу спросить, – откликнулся господин Арно. – Что видел за последние два дня?
Сторож выронил ключи, обернулся к полицмейстеру и тревожно посмотрел по сторонам.
– Вот как есть, ваша милость, ничего! Тишина и покой, птички вон в каштанах пищат. Сова пролетала два раза, ну эта бешеная сова, которая ведьмина. Вон на стекло нагадила. Бывают, конечно, какие-то скрипы, шорохи, но это сам дом скрипит, он уже не новенький, сами видите. Я и внимания не обращаю.
– Вспышки света? – уточнил Бастиан. – Огни, невнятные голоса?
Сторож нахмурился, а потом воскликнул:
– Было, ваша милость! Вот прямо сегодня утром! Я делал обход по саду, как обычно. Ну мало ли кто забрался? И тут слышу какое-то бормотание из кустов. Бу-бу, бу-бу. Ничего не понял. Вроде по-нашему говорили, а вроде и не по-нашему. Я все осмотрел – никого.
Бастиан покачал головой.
– Ладно, открывайте.
Бывший дом Лесного принца встретил их прохладой и тишиной. Первый этаж украшала статуя короля Георга, и дракон, которого владыка язвил копьем, казался маленьким и несчастным. Бастиан заглянул в пустой и темный коридор – во всех классах были открыты двери, и почему-то это навевало тоску.
Шанти быстро прошелся по первому этажу, заглядывая в классы, и сказал:
– Никого. Только все немного запылилось.
Бастиан кивнул и пошел по лестнице. Вот и новые классы, вот большая доска с расписанием уроков, вот кабинет директора. Никого. Гимназию закрыли на каникулы, и с тех пор здесь никто не появлялся. Тишина и полумрак давили на плечи.
На осмотр здания ушло полчаса – когда все встретились у доски для расписания, то Бастиан почувствовал себя набитым дураком. Его водили за нос, им крутили, как кукольным паяцем на веревочке, и Макс Моро, который когда-то бегал по этим коридорам и комнатам, смеялся над ним.
«Ты должен видеть, Бастиан-уродец! – услышал Бастиан стеклянный шелест его смеха. – Ты должен видеть».
– Ничего! – вздохнул господин Арно, и Шанти угрюмо добавил:
– Ничего и никого…
А Бастиан вдруг скользнул взглядом по доске и похолодел, увидев крошечную записку, приколотую булавкой. Когда они вошли сюда, доска была пустой. Господин Арно увидел, куда смотрит Бастиан, и негромко произнес:
– Этого не было.
Шанти застучал пальцами по виску. Бастиан выдернул булавку, развернул листок, который, должно быть, вырвали из забытой в классе ученической тетради, и прочел: «Волки умрут».

Когда Аделин, заставив кучера почти загнать лошадь, примчалась в поместье, то обнаружила офицера Бруни и Уве, которые сидели в беседке под яблонями, пили кофе и закусывали пирожками с мясом, которые им расторопно подносила Мари. Барт и остальные слуги расположились прямо на траве, расстелив одеяла, – они лениво играли в карты, но приготовленные ружья говорили о том, что вся эта лень лишь видимость и они готовы пустить оружие в ход сразу же, как потребуется.
Аделин вздохнула с облегчением. С Уве все было в порядке, и Макс Моро до него не добрался. Может, он вообще не собирался этого делать. Может, ему нужна только она.
Она вошла в беседку, села и, сделав глоток кофе, расторопно поданного Мари, поняла, насколько устала. Как можно было поверить в то, что утром было море, маленькая таверна на берегу, надежда и легкокрылое чувство полета…
– Мне господин Бастиан сказал, чтоб я сюда ехал, – сообщил Бруни. Было видно, что ему как-то неловко, словно он боялся что-то испортить или сломать в благородном доме. Кофейная чашка в его лапище выглядела игрушечной. – Я примчался, а тут тишина и покой. Никакая сволочь рыла не высунула. Но я на всякий случай вон ваших ребят вывел с ружьями. Сидим вот, чтобы никто из-за угла не прыгнул.
Уве держался спокойно и непринужденно, однако Аделин чувствовала, как в душе брата пульсирует страх. Он волновался не за себя – за нее. Доктор Холле непринужденно взял его за запястье, сосчитал пульс и удовлетворенно кивнул: все было в порядке.
– Будем надеяться, что все обойдется, – сказал Уве, стараясь говорить уверенно и весомо, как и подобает главе своего дома, пусть этот глава и номинальный. – Он безумен, как мы все успели убедиться. Но он не дурак, чтобы нападать сейчас.
– Что бы вы сделали на его месте, милорд? – поинтересовался Бруни. Уве пожал плечами.
– Я бы спрятался, а не нападал, – ответил Уве. – Переждал бы. Рано или поздно все уляжется, и тогда…
Аделин понимающе кивнула. Для Макса Моро это был бы идеальный выход из положения. Он потерял убежище, запасы артефактов, лабораторию. Полиция и Бастиан шли за ним по пятам. Самое время устроиться в каком-нибудь тихом местечке, отдохнуть и набраться сил.
Мертвый волк, пригвожденный к двери храма, стоял у нее перед глазами. Нет, Макс Моро не собирался прятаться. Он хотел нападать, Аделин чувствовала, что он идет в поместье Декар, и надеялась, что успеет ему помешать. Что у нее хватит сил.
Все началось неожиданно, и Аделин не сразу поняла, что вот оно, случилось: сын Лесного принца нанес очередной удар. Уве повернул руку и удивленно уставился на запястье.
– Что за… – растерянно произнес он и вдруг запрокинул голову к небу и застонал.
Мари шарахнулась в сторону, рассыпав с подноса пустую посуду. Слуги подскочили. Доктор Холле поднес руку к лицу, словно пытался удержать испуганный возглас, и тотчас же опустил. Офицер Бруни оторопело смотрел на Уве, не понимая, что происходит. От запястья стал подниматься дымок – легкие светлые завитки уплывали к потолку беседки, постепенно обретая зеленоватый оттенок.
А Аделин не могла отвести взгляд от растущего темного пятна на руке Уве. Те заклинания, которыми она окутала брата, растаяли; лицо Уве содрогнулось от непереносимой боли, и Аделин услышала хриплый шепот:
– Больно, Лин… Больно.
Потом Аделин и сама не могла объяснить, как это у нее получилось: за несколько мгновений она успела подняться, вытолкнуть брата из беседки, как-то умудрившись обойти офицера Бруни и доктора, и вмяла Уве в траву, не выпуская его рук. Кожа была лихорадочно горячей, Уве побледнел, и Аделин увидела, как его глаза наливаются расплавленным золотом.
«Оборотни принимают облик животного в полнолуние, – строчки из старинной книги зазвенели в голове вкрадчивым голосом Макса Моро. – Но иногда сильный магический удар может заставить их перекинуться. Волки умрут, Аделин. И ты тоже».
Снятие ее заклинаний и было тем магическим ударом. В следующий миг они вдвоем покатились по траве. Аделин пыталась удержать брата, укутать его направленным облаком заклинания, которое она когда-то выучила самым первым. Уве стонал и выл от боли, и в его голосе отчетливо звучали хриплые рычащие ноты.
Потом он оттолкнул сестру, и на секунду в глазах Аделин сгустилась обморочная тьма. Когда туман рассеялся, она увидела, что стоит на траве и палевый волк с рыжим пятном на загривке, огромный палевый волк, в которого превратился ее брат, смотрит на нее и негромко рычит.
«Оборотни не узнают родных и знакомых, – издевательски произнес Макс Моро в ее голове. – Он смотрит на тебя, Аделин, и видит молодое сочное мясо. И хочет сомкнуть челюсти на твоем горле и упиться кровью».
Слуги держали волка на прицеле, и Аделин знала, что они будут стрелять. Так приказывал отец: «Если волк бросится на человека – стреляйте. Господи, прости наши души, вы должны убить его. Если оборотень отведает человеческого мяса или выпьет крови, он навсегда останется зверем». Краем глаза Аделин увидела, как офицер Бруни вынул табельное оружие и вышел из беседки. Если слуги ее дома окажутся недостаточно меткими, то опытный полицейский не промахнется.
– Уве, – прошептала Аделин, зная, что брат ее не слышит. – Уве, пожалуйста. Слушай меня, слушай…
В ту же минуту волк бросился. Мари завизжала, Аделин скользнула в сторону, успев лишь почувствовать обжигающий ветер на лице и сухой травянистый запах волчьей шкуры. Волк пробежал к деревьям и развернулся; Аделин выпрямилась и швырнула парализующее заклинание – почти не глядя на брата, вложив все свои силы в комок энергии.
Волка отшвырнуло под деревья, шерсть на нем задымилась. Он не двигался: лежал, тяжело дыша, вращал глазами. Аделин медленно двинулась в сторону брата. Идти было тяжело, словно воздух превратился в воду – ноябрьскую, студеную, и она сковывала тело и с безжалостной уверенностью тянула вниз.
– Миледи! – окликнул кто-то из слуг. Аделин не обернулась – сейчас она не видела никого, кроме волка. «Ему больно, – с невероятной, пронизывающей до дна души горечью подумала она. – Братик мой, братик…» Она услышала топот – ее быстрым шагом догнал Бруни и пошел рядом, не сводя пистолета с волка.
– Пуля иногда получше магии будет, – негромко сказал он, и Аделин почувствовала далекую тень благодарности, что пробилась к ней сквозь пульсирующий страх за брата.
Она села в траву рядом с волком и дотронулась до тяжелой лапы, которая минуту назад чуть не убила ее. Волк хрипло дышал, ему хотелось бежать среди сосен, охотиться, выть на луну в хоре собратьев, но заклинание держало его крепко. Аделин провела ладонью по лицу, стирая слезы.
– Ты хотел, чтобы Уве убил меня? Ты ведь этого хотел? – Спросила она вслух, словно Макс Моро мог ее услышать. Ответа, разумеется, не последовало. Аделин закрыла глаза и негромко запела, выплетая нити усмиряющего заговора.
На создание заклинания ушла четверть часа – сначала тонкие и растрепанные, потом нити обрели твердость и прочность металла, легли оковами на Уве, укрощая звериное и возвращая человеческое. Когда последнее слово сорвалось с ее губ, Аделин мешком обмякла на траве и сквозь дымную завесу наплывающего обморока увидела, как тает волк и сквозь черты зверя проступает человек.
От ворот к ним бежал Бастиан. Господин Арно и Шанти едва поспевали за ним.

Глава 10
Старая тайна

Слуги торопливо отнесли Уве в дом, уложили в кровать, и Аделин, напряженная и сосредоточенная, принялась колдовать над исцеляющими зельями. Уве пришел в себя, но был слишком слаб, чтобы что-то говорить и делать, – он лежал под одеялом, смотрел в потолок, и его осунувшееся лицо было похоже на маску боли. Бастиан хотел было помочь Аделин, даже подошел к дымящимся чайникам с травами, но Аделин лишь нахмурилась и остановила его нетерпеливым движением руки.
– Не мешай, – негромко сказала она. – Я сама.
Бастиан кивнул.
– Что я могу сделать? – спросил он. – Чем помочь?
– Просто не мешай, – ответила Аделин, и вертикальная морщина, прорубившая ее лоб, сделалась еще глубже.
Бастиан снова кивнул и вышел из комнаты.
Он всей душой хотел помочь Аделин – и не мог. Хотя… он мог найти Макса Моро и его брата. Это помогло бы лучше всего.
Полицмейстер и офицеры ждали его в гостиной: Бастиан спустился к ним, сел на диван рядом с Бруни и какое-то время молчал, собираясь с мыслями.
– Как он? – негромко спросил господин Арно.
Бастиан неопределенно пожал плечами:
– Жив, но очень слаб. Аделин готовит ему зелья.
Все понимающе кивнули. Бастиан вдруг удивленно подумал, что наступил вечер, а утром они с Аделин были у моря. Надо же, сегодня у них было море: сейчас в это почти невозможно было поверить. Море казалось сном, который закончился и почти стерся из памяти.
– Что будем делать? – поинтересовался полицмейстер. – Предлагаю разместить Аделин и Уве в одной комнате под охраной полиции. И изолировать их от любого магического воздействия. Раз уж братья Моро так в них вцепились…
– Да, пожалуй, это правильно, – согласился Бастиан. – А я буду ждать бумаги по делу Лесного принца.
Пока они ехали из Инегена в Итман, Бастиан отправил письмовник – магический шар, который передает сообщения за несколько секунд, – и теперь ждал, что ему ответят из инквизиционных архивов столицы. В гостиную заглянула Мари и, когда на нее обернулись, сообщила:
– Милорд Уве выпил зелья и уснул. Миледи Аделин…
В окно гостиной нетерпеливо застучали, и Мари, посмотрев туда, испуганно ахнула:
– Что за дьявольщина?
Полицмейстер и офицеры обернулись и тоже изумленно открыли рты. За окном висел большой золотой шар для мгновенной отправки посылок. «Неудивительно, что они поражены, – подумал Бастиан, – это очень дорогой артефакт, а в таких краях почту отправляют по старинке».
– Это мне! – воскликнул он и пошел к окну. – Ответ на мой запрос!
– Отлично! – обрадовался господин Арно. – Быстро же сработали!
Артефакт с неспешной величавостью вплыл в дом – Мари стучала пальцами по виску, отпугивая злых духов и злые умыслы, – и, вспыхнув, выбросил на диван несколько желтых папок с гербом инквизиции на крышке. Бастиан взял одну из них и прочел надпись на наклейке: «Моро, номер 2. Ведущий следователь А. Беренгет».
Под надписью красовалась изящная подпись отца. Бастиан провел по ней пальцами, и на душе сделалось легко и тепло.
– Давайте работать, – негромко сказал он. – Тут их как раз четыре, на всех хватит.
В папке, которая досталась Бастиану, был отчет о деятельности корпорации «Ауферн». Мари принесла кофе и печенье, и, сделав глоток из чашки, Бастиан в очередной раз подумал о том, что могло заставить такого осторожного и опытного человека, как Эдвин Моро, удариться в подобную авантюру так, чтобы совсем потерять голову.
«…двести тысяч золотых карун дохода в день, – выхватил взгляд одну из строчек в отчете, – сделали «Ауферн» крупнейшей финансовой структурой в Пустошах. Но система рухнула в тот день, когда основные вкладчики за один час вывели из «Ауферна» свои вклады. Если раньше бумаги торговались за три тысячи золотых карун, то в день большого вывода за них стали давать серебряную полукаруну. На следующий день Министерство финансов арестовало всю деятельность «Ауферна»…»
На мгновение Бастиана охватило холодом. Переворачивая страницу, он уже знал, какие фамилии увидит.
«Следствие допросило Хейма Геверина, Робера Эквели, Жерома Мин, Байна Гетта и Андреа Левека. Они объяснили молниеносный вывод денег тем, что стали сомневаться в порядочности создателей «Ауферна» и решили спасти капиталы, пока была такая возможность…»
– Они разорили Лесного принца, – глухо произнес Бастиан. Когда господин Арно и офицеры удивленно уставились на него, он объяснил: – Отцы девушек стремительно вывели капиталы из «Ауферна». А Эдвин Моро этого не сделал и все потерял.
Он сделал паузу и добавил:
– И дети мстят за разорение и гибель отца.
Некоторое время в гостиной царила тишина. Затем полицмейстер пощелкал пальцами, словно пытался поймать за хвост какую-то мысль, и спросил:
– Ну а если они ни при чем? Хотя… вряд ли они вывели деньги нечаянно. Это был сговор.
Бастиан кивнул.
– Сговор, который погубил Лесного принца. Он, возможно, разместил деньги в «Ауферне» только потому, что поверил своим друзьям, которые сделали то же самое. А они предали его и погубили. Они ведь были друзьями, господин Арно?
Полицмейстер кивнул.
– Тут все люди из высшего общества дружат. Ходят в гости, имеют общие дела, женят детей… Да, они дружили с Моро. До поры до времени, потом вся дружба кончилась.
– Что они выиграли от разорения Лесного принца? – поинтересовался Бастиан и, посмотрев в папку, добавил: – И кстати, здесь нет фамилий Сили и Декар среди тех, кто выводил деньги. Но Адайн убита, и Макс Моро покушался на Аделин и Уве.
Он вдруг подумал, что эти люди могли знать об оборотничестве Уве. Жаль, что Аделин так и не успела составить тот список…
– Он мог убить Адайн потому, что она была помолвлена с его братом, – нахмурился полицмейстер. – Но любила-то Уве.
– Значит, мы допускаем, что Гален Дасти его брат? И смерть Адайн была местью за честь брата? – Спросил Бастиан.
Господин Арно кивнул.
– Допускаем даже без магии, – ответил он. – Мы печатали листовки с портретом убийцы в его типографии. После этого Макс Моро напал на Аделин.
– Косвенная улика, – подал голос офицер Шанти.
– Косвенная, – согласился полицмейстер. – Ладно, работаем дальше.
Они открыли было папки, как вдруг со второго этажа раздался пронзительный женский вопль. Бастиан вскочил с дивана и услышал крик Мари:
– Миледи! Господи боже, миледи!

Кругом была тьма. Аделин падала сквозь нее так долго, что окончательно утратила понимание времени. Казалось, что тьма была вечной, и в ней никогда не появиться ни свету, ни жизни.
Как все случилось? Она отошла от кровати уснувшего Уве, поставила пустую чашку на стол, а затем открыла окно, чтобы впустить в комнату свежий вечерний воздух и услышала, как входит Мари и о чем-то спрашивает. А потом ее ударило так, что выбило из мира и погрузило во тьму.
Во тьме была еще боль – она пульсировала в груди Аделин, там, куда врезалось брошенное заклинание, выключая нервные узлы.
«Макс», – назвала она имя, когда смогла думать, и тьма наполнилась ледяным шуршанием чужого смеха. Почти сразу же полет оборвался, и Аделин почувствовала, что лежит на чем-то грубом, деревянном. Внизу, под ней плескались волны, в воздухе плыл запах соли.
Причал? Она лежит на причале?
Аделин попробовала пошевелиться и не смогла. Теплый ветерок скользнул по лицу, плеск волн убаюкивал. Едва слышно поскрипывали доски.
«Юг, – подумала Аделин. – Он забрал меня на юг».
Она снова попыталась шевельнуть рукой, и на этот раз получилось даже лучше, чем предполагала Аделин: рука дрогнула и кончики пальцев заныли от скопившейся энергии, готовые к броску. В горле сделалось сухо и горячо, и Аделин услышала:
– Ожила. А ты говорил…
Макс Моро усмехнулся. Прохладные пальцы мягко скользнули по лицу, и прикосновение словно смахнуло паутину. На мгновение звуки и запахи стали ярче и острее, а по венам будто огонь пробежал. Аделин вдруг поняла, что уже не лежит, а сидит, жадно глотая воздух.
Это действительно был деревянный настил причала. Вечернее море, сотканное из всех оттенков синего и сиреневого, лежало впереди, и маленький кораблик, который приткнулся к причалу, казался спящим. Вся картина была настолько мирной, что Аделин боялась оборачиваться. Обернешься, увидишь убийцу девушек, и все очарование летнего приморского вечера, вся та недостижимая сказка, которая раскинулась перед Аделин, растает без следа.
Она не обернулась. Просто бросила энергетический шарик через плечо, не глядя, в ту сторону, откуда доносился скрип досок. Макс Моро сдавленно зашипел – Аделин скользнула вправо, швырнув в убийцу девушек еще два шарика, и наконец-то поднялась на ноги.
Убийца девушек потирал дымящееся плечо, морщась и что-то бормоча сквозь зубы. Сейчас, глядя на него чистым взглядом, не затуманенным заклинаниями, парализующими волю, Аделин понимала, как прав был доктор Холле, говоря о той неописуемой силе, которая наполняла первенца Лесного принца. Макс Моро мог бы стереть в порошок половину материка, если бы захотел, и даже не устал от этого.
– Брось на нее сетку, – равнодушно посоветовал тот голос, который когда-то удивлялся, почему несчастный брат Аделин еще не сидит в клетке. Гален Дасти, одетый в щегольской клетчатый костюм для путешествия, сидел на корточках чуть поодаль и что-то искал в большом саквояже. – Не хочу, чтобы она нас тут спалила.
Макс неопределенно пожал плечами, и Аделин почувствовала, как руки наливаются тяжестью и бессильно падают вдоль тела.
– Ты убил их, – прошептала она, глядя в лицо Макса. – Вы мстили за отца, вы оба мстили…
Сетка, которую набросили на Аделин, удерживала ее, но она понимала, что способна разорвать невидимые волокна. Сейчас, еще немного, надо просто усмирить сердце, которое бьется так, словно готово разлететься на осколки. Дасти выпрямился, прошел по причалу к кораблю, беспечно повернувшись к Аделин спиной.
– Отцы этих курочек разорили Эдвина Моро, – негромко произнес Дасти. – Лишили его чести и жизни. Чем выше ты забираешься, тем больше у тебя врагов и мнимых друзей. Я никогда об этом не забывал.
– Мой отец никогда не сделал бы такой подлости, – твердо сказала Аделин. – Он был порядочным человеком. Всегда.
Макс устало рассмеялся – так смеются, когда понимают, что собеседник непроходимо глуп. Подошел к Аделин, и она содрогнулась от ужаса, понимая, что он может дотронуться до нее. От легкого запаха одеколона, которым веяло от изящного сюртука Макса, ее стало тошнить.
– Твой отец, курочка, знал о том, что хотят сделать с Эдвином Моро, – промолвил Макс. – Знал, что остальные шишки собираются обрушить «Ауферн», чтобы его разорить. Знал, но не предупредил. Он мог спасти всех нас – и не спас.
Аделин провела ладонями по лицу. На мгновение ей сделалось так тоскливо, словно все в жизни потеряло смысл. «Аделин, не рискуй деньгами, какие бы гарантии тебе ни давали твои друзья, – вспомнила она отцовское наставление. – Не ставь на кон все, что тебе дорого». Вот, значит, каких друзей он имел в виду…
– Они ведь не поняли, – едва слышно проговорила Аделин. – Отцы девушек не поняли, кто мстит и за что.
Дасти посмотрел на Аделин так, словно она была умалишенной.
– Главное, что мы это понимаем, – сказал он. Прищурился на летящих чаек, задумчиво добавил: – Геверин, кстати, начал что-то подозревать. Но потом мы забрали Адайн Сили, и он решил, что не прав.
Аделин посмотрела назад. Они находились в идеальном месте для того, чтобы спрятаться. Над морем нависали скалы, поросшие кудрявой зеленью, кругом не было ни души. Аделин подумала, что остров, возможно, необитаем.
– Отец Адайн был ни при чем. – Во рту поселилась горечь, и на мгновение Аделин показалось, что она задыхается.
Дасти кивнул.
– Мне хотели подсунуть шлюшку, которая спала с волком Декаром. – В его голосе прозвучало нескрываемое презрение. – И решили, что я почему-то должен считать это великой честью.
Аделин осторожно повела правой рукой, освобождая запястье и кисть из пленяющей сетки. Это придало ей сил и бодрости духа. «Бедная Адайн, – подумала Аделин. – Бедные девочки…»
– А Бастиан? – спросила она. – Что там не так сделал его отец?
Дасти усмехнулся. В круглом окошке кораблика вспыхнул золотой свет, и Аделин услышала низкое гудение – заработал артефакт, который приводит кораблик в движение. Ей было страшно даже представить, сколько он может стоить. И быстроходный, наверное, – дети Лесного принца уплывут на нем на край света, и никто их не найдет.
«Но перед этим они убьют Бастиана и меня», – подумала Аделин с неожиданным спокойствием.
– Он не наказал виновных, – ответил Макс. – Он написал в отчете, что отец покончил с собой, но те, кто лишил его чести и жизни, так и не были наказаны.
– Это жестоко, – выдохнула Аделин, обернувшись к нему. Макс был безумен, но он был магом, и она, ведьма, могла бы достучаться до его сердца, сожженного ненавистью.
Макс неотрывно смотрел на нее – изысканный холеный джентльмен, в глазах которого клубилась тьма.
– Это справедливо, – твердо сказал он. – Жестоко убивать детей за то, что они рождаются с магией. Жестоко изгонять из города женщину с детьми.
Он вдруг заговорил так, словно Аделин должна была услышать его и понять:
– Мы скитались пять лет. Жили в крошечных грязных комнатушках, мать хваталась за любую работу, чтобы прокормить нас. Мы болели, голодали, мы потеряли все, даже имена… А в это время настоящие убийцы нашего отца жили припеваючи и горя не знали. Эдвин Моро погиб, и они решили, что все сойдет им с рук.
– Макс, – окликнул Дасти.
Макс посмотрел на брата, и Аделин заметила, как нервно дрогнули его ноздри.
– Готовься, Макс, – произнес Дасти. – Он уже идет.

– Там… – Мари заливалась слезами, прижимала пальцы одной руки к губам, а второй показывала в сторону открытого окна. – Оттуда полыхнуло… темным. Темным, но огненным. И миледи, Господи боже, миледи… Она…
И служанка разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони.
– Аделин втянуло в эту тьму, – подал голос Уве.
Бастиан машинально отметил, что тот абсолютно спокоен – видимо, у него просто не было сил на страх за сестру. Уве казался не живым человеком, а вылепленной из воска статуей.
– Открыли проход и забрали ее, – сухо произнес господин Арно. Он прошел по комнате, выглянул в окно, провел ладонью по подоконнику, быстро осмотрел углы, и Бастиан подумал, что привычная работа помогала полицмейстеру успокоиться и сосредоточиться. Он переживал за Аделин, как за родную дочь. – Будут держать как заложницу. Если бы хотели убить, то убили бы здесь…
Господин Арно запустил руку в волосы и сокрушенно признался:
– Я уже ничего не понимаю.
– Вы правы, – глухо откликнулся Бастиан. Если Аделин действительно нужна Максу Моро в качестве заложницы, то с ней все будет хорошо. Ну а если нет, если он просто решил расправиться с ней…
Бастиан стиснул зубы и отдал себе приказ: быть спокойным, отстраниться от того, что Аделин сейчас в руках убийцы девушек. Его волнение ничем не поможет, только сослужит дурную службу, можно сорваться в самый ответственный момент.
– Плохо, что мы не успели приставить к ним охрану, как вы предлагали, – сказал Бастиан, бросив взгляд на господина Арно. Вспомнились слова отца: «Представь, будто тебя окружает ледяной панцирь. И с каждой секундой он становится все толще и толще».
– Плохо, – согласился полицмейстер. – Что будем делать?
Бастиан прошел к окну, выглянул – вечерело, сад тонул в сиреневых и розовых тенях. Какая же все-таки силища у этого Макса Моро… Доктору Холле следовало придушить его подушкой.
– Вы – оставайтесь здесь и не покидайте комнату, – ответил он. – С него станется вернуться и захватить еще одного заложника… или окончательно расправиться с Уве. А я пойду… – Бастиан выдернул из воздуха тоненькую золотую нить остаточных заклинаний и со свирепым удовольствием подумал, что этого достаточно, чтобы открыть проход. – За ними. И надеюсь, что мы вернемся живыми.
– Убейте его, – с какой-то легкостью произнес господин Арно. – Просто убейте.
Бастиан кивнул. Обменялся рукопожатием с полицмейстером и офицерами и подумал, что за такое недолгое время они стали настоящими друзьями.
– Хотел бы сказать, что все будет хорошо, – произнес Шанти, – да вы и без меня справитесь. Возвращайтесь скорее, вашбродь!
Тьма прохода обняла Бастиана и потянула вперед. Золотая нить остаточного заклинания, что оплела его пальцы, трепетала во мраке, словно огонек церковной свечи, который все-таки не мог развеять эту тьму. Бастиан падал и вдруг…
Тьма не растаяла. Она лишь отступила от Бастиана, сделавшись неаккуратной рамкой, что обрамляла картину его воспоминания. Бастиан увидел солнечный сосновый лес, который начинался у столичных окраин, узкую дорожку, засыпанную иголками, и самого себя – совсем молодого, дерзкого до наглости, только что после второго курса.
– Что ж, – с улыбкой сказал отец – Бастиан всегда чувствовал улыбку в его голосе, даже когда не смотрел на него. – Давай посмотрим, чему тебя удалось научить.
Отец был здесь, он был жив, и Бастиан едва не разрыдался от той горькой любви и тоски, которая сейчас стиснула его сердце. Спустя два месяца после этого дня отец умрет в своей постели – просто остановится сердца… Но в следующий миг тоскливое понимание грядущей потери ушло, и Бастиан уже мчался по дорожке за отцом, не переставая удивляться, как ему удается бежать таким легким, упругим шагом в его-то шестьдесят.
Они пробежали по лесу, вырвались к мосту через чахлую речушку, и дальше тропинка превратилась в полосу препятствий, выставляя под ноги Бастиана то камень, то корень, то ком земли. Бастиан перепрыгивал через них и бежал, сердце его билось ровно, солнце разбрызгивало пятна света сквозь ветви, и Бастианом овладело желание победить. Обойти отца, показать ему, что он учился не напрасно, что он может справляться не только с этой неровной тропинкой, но и с остальными трудностями и бедами.
Он смог обойти Альвена Беренгета только через полмили, но не успел этому обрадоваться: прямо перед его лицом сверкнуло серебро дальневосходного метательного ножа, выбило кусочки коры из сосны. Бастиан не остановился – сейчас нельзя было останавливаться. Начиналось самое интересное.
Танец ассасинов был действительно танцем – быстрым, невесомым, изящным, с той только разницей, что оба партнера были вооружены и стремились выпустить друг другу внутренности с максимальной быстротой и изощренностью. Солнечные лучи отплясывали на изогнутых лезвиях ножей, Бастиан двигался, стараясь увернуться и нанести удар, но раз за разом поражал только пустоту.
Он разозлился. Через несколько минут он почти пришел в бешенство. И, когда наконец танец прекратился и Бастиан увидел, что прижимает нож к яремной ямке отца, ему стало так легко, что он готов был взлететь. Нахлынувшее счастье и радость от победы опьянили его сильнее крепкого восточного вина.
– Вот и все, – сказал Бастиан. – Кто победил?
– Ты, малыш, – с плохо скрываемой радостью откликнулся отец. – Ты победил, и я тобой горжусь.
В следующий миг Бастиан наконец понял, чем было это серебряное пятнышко, которое он видел краем глаза, когда задавал свой вопрос. Отец едва уловимо держал свой нож возле его нижнего века, когда Бастиан осознал это, ему сделалось настолько стыдно, что он с трудом мог дышать.
Он не помнил, как убрал лезвие и как отец отвел от его лица свое. Просто вдруг понял, что сидит на земле, привалившись спиной к теплому сосновому стволу, и лицо горит от стыда и разочарования в себе так, словно действительно готово было вспыхнуть.
В тот миг Бастиан готов был расплакаться от разочарования и обиды на самого себя. Удержало лишь то, что однажды он пообещал, что не будет плакать при отце.
– Холодный ум, – произнес Альвен Беренгет, глядя Бастиану в глаза, – это единственное, что поможет тебе победить, малыш. Никогда не забывай об этом. Я в самом деле очень тобой горжусь. И всегда буду гордиться.
Он протянул Бастиану руку и, дотронувшись до его пальцев, Бастиан снова увидел, что летит сквозь мрак прохода в пространстве.
– И не забывай о последнем сюрпризе. У твоего соперника он всегда будет, – услышал он слова отца, и тьма вышвырнула его на деревянные доски.
Бастиан прокатился по ним, поднялся на ноги, за несколько мгновений охватив картину: причал, кораблик-летунок на артефактах мягко покачивается на волнах, Гален Дасти замер возле сходней. Все-таки Дасти, недаром Бруни его подозревал…
Аделин стояла рядом с Максом Моро, и казалось, будто ее руки и тело стянуты невидимой сетью. Впрочем, нет: Бастиан уловил, как Аделин едва заметно шевельнула пальцами правой руки. Старший сын Лесного принца смотрел равнодушно и спокойно, словно ждал, когда же Бастиан соизволит добраться к ним. «Жива, не ранена, все в порядке», – подумал Бастиан и сказал:
– Я знаю, кто вы. Вы дети Эдвина Моро, которые мстят за смерть отца.
Дасти усмехнулся. В нем не было ни капли магии, лишь равнодушие и жестокость. Как он жил до того, как смог подняться и стать хозяином издательского дома? А ведь сейчас готов все бросить и уплыть отсюда подальше, если судить по кораблику. Начать все заново и на новом месте, сколько раз им приходилось так поступать?
Бастиан понял, что говорить надо именно с Дасти. Макс Моро слишком безумен для любых переговоров.
– Я говорил! – рассмеялся Макс. – Я тебе говорил, что Бастиан-уродец способен видеть.
Дасти усмехнулся.
– Раз так, значит, понимает свою вину, – ответил он.
Бастиан быстро и внимательно осмотрелся по сторонам, окончательно определяясь с тем местом, куда забрали их с Аделин. Они находились на одном из бесчисленных островков Андворского архипелага, если судить по разлапистой яркой зелени. Недалеко от Южного хвоста, кстати.
– Альвен Беренгет расследовал смерть Эдвина Моро, – проронил Бастиан. Он чувствовал, что дети Лесного принца хотят поговорить – наконец-то поговорить о том, что рвало их души! – что ж, он готов. Пока не надо ничего требовать, не надо приказывать отпустить Аделин или торговаться. Надо просто сделать вид, что игра идет по их правилам. – И его вина в том, что он лишь подтвердил самоубийство. А вы считаете, что это было преднамеренное убийство.
Аделин издала едва слышный вздох, и на мгновение Бастиан испугался, что ей больно. Казалось, на ее лице были только одни глаза – потемневшие, распахнутые, наполненные тем отчаянием, которое Бастиан видел в них в день казни. Он тотчас же укротил свой страх, снова укрыл себя непробиваемым ледяным панцирем спокойствия. Любое волнение сейчас могло погубить их обоих.
– Он действительно понимает, – заметил Макс.
Дасти кивнул.
– И вы не всегда использовали магию, верно? – осведомился Бастиан, не сводя взгляда с Дасти. – Вы увидели листовки в типографии, поняли, что лицо вашего брата больше не тайна, и решили, что пора атаковать?
Дасти усмехнулся и устало прикрыл глаза.
– Ваша мать продала вас рабовладельцам, – сказал он. – Они изрезали вас и заставили плясать за краюху хлеба, чтоб зеваки на вас таращились. Вы жили в грязи и хотели подняться. – Гудение артефакта корабля на мгновение стало громче и насыщеннее; левая бровь Дасти едва заметно дрогнула. – И мы хотели того же самого. Жить под своим именем. Не голодать. Знать, что отец был не алчной сволочью, а хорошим человеком, которого обманули. Его вина была только в том, что он доверился лжецам. Вот и все.
– Какую выгоду они получили? – спросил Бастиан. – Хейм Геверин, Робер Эквели, Жером Мин, Байн Гетт, Андреа Левек… Что им дала смерть вашего отца?
– Перекроили сферы влияния, – произнес Макс. – Поделили то, что осталось от королевства Лесного принца. Скупили по дешевке имущество. И очень хорошо поднялись потом. Все ведь успокоилось. И лесопилка снова заработала…
– Правда, владел ею уже Геверин. – Усмешка Дасти казалась ненастоящей, словно намалеванной на его лице. – А мы с матерью скитались.
– И вы решили отомстить им всем. – Бастиан улыбнулся краем рта. – Унизить и растоптать, отнять честь и жизнь. Как они поступили с вами и Эдвином Моро.
Макс кивнул. Дасти смотрел так, что было ясно: главный хищник здесь действительно он, а не безумный маг.
– Вы бы на нашем месте поступили по-другому? – осведомился он.
– Нет, – совершенно искренне ответил Бастиан. – Я бы тоже хотел отомстить, так что ваша цель правильная.
Теперь все смотрели на него так, словно он сумел задеть и Аделин, и детей Лесного принца до глубины души.
– Цель правильная, да, – сказал Бастиан. – Достойная. Знаете, как говорил мой отец? «Господь обещает отмщение обиженным и несчастным, и тогда сильные становятся Его мечом». Вот только способ мести вы выбрали грязный. Грязный и преступный. Ваш отец мог сопротивляться. Мог выстоять. А те девушки, которых вы насиловали и убивали, – нет.
Забалтывая братьев и отвлекая их внимание, Бастиан осторожно выстраивал Жгучую сеть для броска. Когда Дасти улыбнулся, услышав в его голосе сочувствие и понимание, Бастиан швырнул ее так, чтобы накрыть обоих братьев и не дать им шевельнуться.
Господин Арно советовал убить детей Лесного принца – они заслужили смерть. Но Бастиан считал иначе. Пусть будет суд. Пусть на нем выйдут из тени те, кто стоял за смертью Эдвина Моро. Его сыновья будут казнены, но сам он – оправдан.
Это, конечно, звучало во многом наивно, однако Бастиан понимал, что отец одобрил бы его решение.
Сеть соскользнула с его пальцев, и Бастиан удивленно увидел, как она вспыхнула в воздухе алыми волокнами и рассыпалась пригоршней искр. Макс ухмыльнулся.
– Предсказуемо! – заметил он. – Я так и думал, что ты что-то готовишь.
– Чего вы хотите? – спросил Бастиан. Аделин смотрела на него, не сводя глаз. Сейчас она была похожа на призрак самой себя, и на мгновение Бастиан испугался, что опоздал. Макс убил ее, и теперь показывает Бастиану лишь посмертный оттиск ее души.
«Ничего не делай, – подумал Бастиан так, словно Аделин сейчас могла бы прочитать его мысль. – Только ничего не делай».
– Вы взяли заложницу. Я пришел за ней. Мы последние дети тех, кто довел вашего отца до самоубийства.
Над корабликом поднялся золотой фонарь, рассыпал по черной морской воде маслянистые блики света, и Бастиан понял, что уже стемнело. День начался на море и закончился тоже на море. Хорошо бы их с Аделин жизнь не оборвалась здесь же.
– Мы уходим, – прошелестел голос Дасти, и Макс, повинуясь ему, прошел к сходням вместе с Аделин. – Мы уплываем из нашего богом проклятого отечества. Вы даете слово, что не будете нас искать и преследовать. Тогда мы оставим в живых вас обоих. Согласны?
Уходят? Вот так просто – берут и уходят?
– А если я обману? – ответил Бастиан вопросом на вопрос. – Если мы сейчас расстанемся друзьями, а через неделю я подниму всю инквизицию мира? Брошу на ваши поиски и найду вас?
Дасти мечтательно прикрыл глаза, словно ожидал именно этого.
– Тогда она умрет, – произнес он. – Макс всадил в нее червя, который не отслеживается ни магией, ни артефактами. Пойдете по нашему следу – и он ее задушит. Медленно и мучительно, и вы обязательно это увидите. И ничего не сможете сделать.
«Почему они не убили нас в доме? – подумал Бастиан. – Зачем понадобилось похищать Аделин, вытаскивать меня сюда?»
Он сразу же нашел ответ: потому что детям Лесного принца хотелось поговорить о своей потере. Рассказать о том, что их мучило все эти годы. Признаться.
И завершить свою долгую и грязную работу. Они никуда не уехали бы, не доведя дело до конца.
– Хорошо, – кивнул Бастиан. – Снимите с Аделин вашу сетку и уходите. Даю слово, что не буду вас преследовать.
Дасти рассмеялся. Прошел по сходням на борт кораблика; Макс мягко провел ладонью по лицу Аделин, и девушку окутало сиянием остаточной магии – все заклинания были сняты. Макс обошел Аделин, пробежал по сходням, и кораблик вздрогнул, готовясь отправляться в путь.
Бастиан обнял Аделин, на мгновение прижав ее к себе крепко-крепко – просто чтобы убедиться, что она жива. Кораблик медленно двинулся от причала. Макс и Дасти стояли рядом с видом людей, которые наконец-то завершили долгую и трудную работу.
– Прощайте! – крикнул Дасти и помахал рукой, и Макс, на мгновение полностью утратив свое безумие, тоже прокричал:
– Прощайте!
«Последний сюрприз врага, – прозвучал голос Альвена Беренгета из памяти Бастиана. – Последний сюрприз!»
Доски причала дрогнули.

Когда все части бомбы, которую дети Лесного принца оставили в саквояже на причале, пришли в движение, Аделин успела лишь швырнуть под ноги себе и Бастиану заклинание защиты. Оно не имело названия, но могло на несколько секунд окутать непроницаемой броней. Это заклинание получалось не всегда и не у всех, но сейчас пальцы левой руки сами сложились нужным образом, а губы прочитали нужные слова.
Потом Аделин поняла, что летит. Мелькнуло небо – синяя чайная чашка с золотисто-розовой каемкой заката, усеянная звездами, на какое-то мгновение море почти дотронулось до лица и сразу же отстранилось, а потом Аделин ударило в бок и спину, протянуло по чему-то твердому и ударило еще.
Это тоже была магия, но уже чужая. За миг до взрыва Бастиан выбросил целую пригоршню золотистых шариков – они охватили его с Аделин, вырвали с причала, который уже вздымался в вечернее небо ревущим огнем и деревянным крошевом и швырнули на кораблик.
Корабль содрогнулся, как раненое живое существо, и замер. Мимо Аделин пролетела какая-то деревяшка, и она увидела, как Гален Дасти вцепился в канат ограждения, стараясь удержаться на ногах. «Конфликт направленного удара, – подумала Аделин, машинально вспомнив одну из своих книг. – Здесь слишком много магии, она разная…»
Ее мутило. Аделин попыталась подняться на ноги и снова растянулась на палубе. Все кругом качалось и кружилось, мир сделался шатким и каким-то ненастоящим.
«…и она исчезла на какое-то время. Здесь больше нет магии».
Артефакты кораблика стали простыми серебряными пластинками, исчерченными рунами. Макс Моро, Аделин и Бастиан превратились в обычных людей.
Когда Аделин смогла подняться, то поняла, что Бастиан стоит так, чтобы закрыть ее от Дасти и Макса. В его правой руке едва заметно подрагивало что-то серебряное, и от этого серебра веяло такой силой и смертельной ненавистью, что Аделин захотелось зажмуриться.
– Значит, играете не по-честному? – усмехнулся Бастиан и с улыбкой добавил: – Как же вам не стыдно?
Аделин не видела его лица, но чувствовала, что он улыбается – и от этой улыбки стоило держаться подальше. Так может улыбаться смерть перед тем, как взмахнуть косой.
В ту же минуту раздался выстрел, и Бастиан плавно скользнул в сторону, увлекая Аделин за собой. Аделин почувствовала, как мимо щеки прожужжало что-то маленькое, тяжелое и злое, поняла, что это была пуля. Дасти опустил пистолет, и в его взгляде появилось уважение, смешанное со страхом.
Должно быть, прежде никто не мог увернуться от его пули, когда он стрелял почти в упор.
– Вы все правильно поняли, – устало произнес Бастиан. – Самый страшный зверь здесь – это все-таки я.
То, что случилось потом, Аделин смогла назвать лишь танцем – конечно, если смерть умеет танцевать. Палуба кораблика сделалась сценой, и Бастиан взлетел над ней, раскинув руки. Серебро мягко выплыло из его ладоней и с той же обманчивой мягкостью неспешно двинулось в сторону Дасти и Макса – так плывет пушинка одуванчика, подхваченная ветром. Аделин зажала рот ладонями, силясь удержать рвущийся вопль ужаса, а Бастиан скользнул мимо Дасти, и горло крупнейшего издателя страны вдруг украсила россыпь алых ягод клюквы, а по рубашке поплыли пятна крови.
Дасти дотронулся до живота, пытаясь зажать рану, вторую руку поднес было к располосованной шее, растерянно посмотрел на Аделин уже мутнеющим взглядом и рухнул на палубу. Спустя мгновение рядом с ним упал Макс, и Аделин боялась смотреть в его лицо. В морском воздухе повис тяжелый острый запах бойни.
Бастиан замер. Вскинул руки, и дальневосходные метательные ножи легко легли в его ладони.
Тишина, которая обрушилась на корабль, была такой густой, что на мгновение Аделин испугалась, что оглохла. Она окончательно опомнилась только тогда, когда Бастиан столкнул тела Дасти и Макса в воду, а артефакт мягко загудел, приводя кораблик в движение.
– Бастиан… – прошептала Аделин. Ей казалось, что она никогда не сможет разжать руки и выпустить трос ограждения: когда начался танец, она вцепилась в него так, что он почти врос в ладони. – Бастиан… Что это было?
– Танец ассасинов, – негромко ответил Бастиан. Провел ладонью по воздуху, и широкая кровавая полоса на палубе исчезла. Теперь никто не понял бы, что несколько минут назад здесь было два трупа.
Кораблик вздрогнул еще раз и пришел в движение – поплыл на юг, в бархатную синеву вечера. История Лесного принца и его сыновей наконец-то закончилась.
– Отец научил меня. – Бастиан подошел к Аделин, обнял ее, и она наконец-то смогла разжать руки и, уткнувшись лицом в его грудь, расплакалась – выплескивая всю боль, весь страх. – Но я никогда не думал, что буду танцевать.
– Все кончено, – прошептала Аделин. Бастиан погладил ее по голове и откликнулся:
– Я не хотел их убивать. А потом саквояж взорвался, и я передумал.
Кораблик плыл, и скоро остров превратился в крошечную точку, а потом утонул во тьме. Аделин не знала, сколько времени они так простояли, обнявшись. Фонарик, что кружил возле палубы, рассыпал по волнам свет, и Аделин казалось, что из глубин поднимаются русалки, хватают огоньки и превращают в золотые монеты. А Макс Моро и Дасти опускаются все ниже, ниже…
«Какая страшная сказка, и как хорошо, что она уже закончилась», – хотела было сказать Аделин, но не сказала. Просто всем сердцем поняла, что теперь не будет страха за себя и брата, не будет мучительного ожидания очередного убийства.
Вместо этого она спросила:
– Что же теперь будет?
Бастиан улыбнулся. Поцеловал ее в висок. Ему стало легче – Аделин это чувствовала. Страшная сказка подошла к концу, и теперь они могли жить дальше.
– Мы вернемся домой, – ответил Бастиан. – В Инегене снова откроется отделение инквизиции, и я его возглавлю. Куплю дом в центре, мы с тобой там поселимся, и Уве тоже. У нас будут дети. Господин Арно с госпожой Медведихой будут приходить к нам в гости по воскресеньям, и мы станем пить его любимую итманскую настойку – понемножку. Как тебе такое?
– Даже не верится, что так будет, – призналась Аделин. Тихая и спокойная семейная жизнь, любовь, тепло домашнего очага… могла ли ведьма Западных пустошей мечтать об этом?
Жизнь дала ей гораздо больше, чем просто мечты.
– Обязательно будет, – решительно произнес Бастиан. – Но до тех пор мы еще успеем провести на море неделю-другую. Проплывем путями дельфинов и дорогами китов.
Аделин улыбнулась и кивнула, соглашаясь.
И им не надо было искать ту тишину после шторма, о которой когда-то говорил Альвен Беренгет.
Она нашла их сама.